Мышка

Обратите внимание на повторяющиеся слова. Какое слово повторяется чаще других? Найдя его, вы определите одну из средних строк сказки. Теперь главное — не перепутать, какая цепочка предложений будет вести от этой строки к началу сказки, а какая — к её концу.

Чтобы решить задачу до конца, придётся обратиться к даурской грамматике. Каким показателем выражается будущее время глагола в главной части предложения, а каким — условное наклонение?

Большинство предложений сказки выстраиваются в цепочку, в которой какое-либо слово из конца одного предложения (чаще всего — глагол из его главной части) повторяется в начале следующего за ним. Не имеют общих звеньев цепочки лишь два последних предложения: с ними придётся разбираться отдельно.

Найдём какое-либо полнозначное слово, которое встречается в русском тексте чаще других. Это слово шкура; в даурском же тексте ему, очевидно, соответствуют слова арса и арсмін. Арсмін встречается дважды, как и сочетание моя шкура, из чего следует, что суффикс -мін обозначает ‘мой’, и тогда арса — это просто ‘шкура’. Значит, даурское предложение J — это русское предложение 5:

Какое же предложение с арсмін соответствует 4-му, а какое — 6-му? Исходя из того, что в известном нам предложении арса ‘шкура’ стоит в начале, можно предположить, что в даурском тексте, как и в русском, условное придаточное находится перед главной частью предложения. Значит, в начале 6-го предложения будет стоять тот же глагол, что и в конце 5-го (хуалҕада ‘высуши’) — и это хуалҕаҕас из предложения B, а в конце 4-го — форма слова нірэсэ ‘если отсыреет’ — и это нірлада из F:

После этого не составляет труда распутать цепочку в обе стороны, пока она не прервётся после 9-го предложения. При этом 2-е и 3-е предложения должны иметь повтор в условной части (когда жарко и если жарко), а 9-е, скорее всего, должно оказаться длиннее прочих — что мы и получаем:

Остаются предложения I и K. При этом мы знаем, что в 10-м предложении должен быть глагол в будущем времени (поймает), а в 11-м — глагол в условном наклонении в придаточной части (если боишься). Проанализировав уже соотнесённые предложения, мы легко поймём, что все глаголы в будущем времени, стоящие в главной части, имеют показатель -лада: нірлада ‘отсыреет’, хатлада ‘станет жёсткой’, эрдэрлада ‘разорвётся’, а все глаголы в условной придаточной части — показатель -ас(а) или -эс(э) (выбор а или э зависит от последнего гласного корня): халочэсэ ‘если жарко’, хумпаҕаса ‘если выкупаюсь’, хатасін ‘если станет жёсткой’ и т. п. (обратите внимание, что все даурские глаголы в условной части имеют однотипный суффикс, хотя в русском переводе им соответствуют глаголы в настоящем или будущем времени, инфинитив и даже наречие). Таким образом, бäрлада означает ‘поймает’, а увэі аса — ‘если боишься’ (то, что аса здесь не суффикс, а отдельное слово, может несколько смутить, однако ничего странного в этом нет: отдельное аса — это форма условного наклонения глагола а- ‘быть’, а целиком конструкция значит нечто вроде ‘если ты пугливая есть’):

Даурские сказки

Дау́ры (или дагу́ры) — родственный монголам народ, проживающий на севере Китая, в основном во Внутренней Монголии и в провинции Хэйлунцзян. В исторических хрониках дауры упоминаются с XVII века¹, а первые научные этнографические сведения о них (краткие записи историографа Герхарда Фридриха Миллера и этнографа Иоганна Готлиба Георги — профессоров Императорской Академии наук и художеств в Санкт-Петербурге) появляются в результате Великой сибирской экспедиции середины XVIII века — масштабного десятилетнего проекта по изучению Сибири силами семи отдельных (морских и сухопутных) отрядов.

Даурский фольклор (включая сказки) фиксируется с XIX века. Так, в начале XX века Маньчжурская экспедиция, организованная этнографом, сотрудником Музея антропологии и этнографии Императорской Академии наук Сергеем Широкогоровым и его женой Светланой, записала множество сказочных текстов у дауров и сопредельных народов со схожими фольклорными традициями — орочонов (в современной терминологии — эвенков) и маньчжуров. В одном из своих писем в Музей Широкогоров писал: «Сказок собственно пока записано 90. По сравнению с другими они отличаются значительной длиною. Сказки приходилось записывать и мотивов не орочонских, но я старался записывать по возможности мотивов только орочонских. Не орочонских сказок записано вероятно процентов 30–35. Даурских же и манжу сказок можно набрать неограниченное количество! Орочонские же крайне трудно. Сами орочоны даурские и маньчжурские считают своими сказками»².

Сказку про мышку, приведённую в задаче, записала в середине 1950-х в одной из своих экспедиций исследовательница монгольских языков Буляш Тодаева (в 2014 году она умерла, не дожив четыре месяца до столетия и прожив очень трудную, но интересную жизнь³). А в материалах лингвиста и этнографа Николая Поппе (1930 г.)⁴ можно найти ещё один, очень похожий, вариант этой сказки — только о птице:

– Чиникэ, чиникэ, почему ты чирикаешь?

– Когда [мне] жарко, я чирикаю!

– Если [тебе] жарко, то выкупайся в воде!

– Если выкупаюсь в воде, то меня понесёт!

– Если тебя понесёт, держись за кочки!

– Руки мои исколет!

– Если руки исколет, надень перчатки!

– Перчатки мои отсыреют!

– Если перчатки отсыреют, то высуши!

– Если высушить [их], они станут жёсткими!

– Если станут жёсткими, то разомни [их]!

– Если мять [их], они разорвутся!

Тексты типа «Мышки» исследователи даурского фольклора относят к детским сказкам-играм. В эвенкийском языке для них есть специальный жанровый термин — нимнгакан-эвивун ‘сказка-игра’ или ‘сказка-игрушка’⁵, и считается, что аналогичные даурские сказки восходят именно к ним⁶.

Если же отойти от жанровых определений, использующихся для конкретных фольклорных традиций, и посмотреть на структуру сказки про мышку с типологической точки зрения, то схожие по строению тексты можно найти в фольклоре разных народов. В начале XX века фольклористы Иоганесс Больте и Йиржи (Георг) Поливка обратили внимание на существование сказок и песен особой структуры: это короткие, нередко рифмованные тексты, в которых персонажи или действия как бы нанизываются друг на друга и образуют цепь. Пытаясь подобрать хороший термин, они называли такие тексты Kettenmärchen (‘цепные сказки’), Häufungsmärchen (‘сказки с нагромождением’) или Häufungsmärchen (‘истории, в которых считают’). Для английского языка же ими был выбран термин accumulative stories, который пришёл и в русскую традицию в варианте кумулятивные сказки.

В современной фольклористике кумулятивные сказки обычно считаются лишь одним из типов текстов, использующих схожий приём — повтор, который может быть как смысловым (например, персонаж совершает одни и те же действия), так и структурным (повторяется форма, а не содержание — как, например, вопросно-ответная структура «Мышки»). В международном указателе сказочных сюжетов по системе Аарне-Томпсона-Утера — каталоге, в котором сделана попытка систематизировать и классифицировать сюжеты сказок, — кумулятивные сказки относятся к классу формульных сказок.

Говоря о подобных текстах, известный специалист по морфологии сказки Владимир Пропп отмечал: «Основной художественный прием этих сказок состоит в каком-либо многократном повторении одних и тех же действий или элементов, пока созданная таким способом цепь не порывается или же не расплетается в обратном порядке»⁷. В кумулятивных сказках вроде «Репки» (где постепенно увеличивается цепочка вытягивающих репку) или «Теремка» (где удлиняется список жильцов) сюжет не так важен — он чрезвычайно прост, а основной интерес для слушателя (в первую очередь — ребёнка) представляет медитативный процесс постепенного увеличения информационного «снежного кома».

Как говорилось выше, повтор может происходить на разных уровнях организации текста (некоторые фольклористы используют термин нанизывание). Наиболее вырожденным случаем являются так называемые докучные сказки (или тексты с кольцевым повтором): они потенциально бесконечны, а количество звеньев цепи зависит лишь от желания рассказчика. Широко известны тексты наподобие «У попа жила собака» или «На колу мочало, начинай сначала». Отдельным типом докучных сказок являются сказки-игры, требующие участия слушателя. В детском городском фольклоре известным примером такого текста (с максимально короткой длиной цепи) является игра «Купи слона», где рассказчик на любой ответ слушателя реагирует предложением купить слона:

– Купи слона!

– Отстань.

– Все говорят отстань, а ты возьми и купи слона...

Вот ещё один, менее известный текст:

Шел мужик по мосту,

Нес лапти за поясом...

Хороша ли моя сказочка?

– Хороша!

Ты говоришь: хороша,

И я говорю: хороша.

Шел мужик по мосту,

Нес лапти за поясом.

Хороша ли моя сказочка?

– (Молчание.)

Ты молчишь,

И я молчу.

Шел мужик по мосту... [Никифоров 1932, №103]

Ещё один принцип, достаточно редко встречающийся в цепевидных текстах, это так называемый маятниковый повтор. Он характеризуется чередованием равнозначных сегментов, образующих между собой бинарную оппозицию:

Жил был Кощей бессмертный.

Решил он построить дворец из костей.

Решил мочить.

Мочил, мочил их — перемочил. Начал сушить.

Сушил, сушил их — пересушил. Начал мочить.

Мочил, мочил их — перемочил. Начал сушить...» [Никифоров 1932, № 120].

Тексты типа «Мышки» устроены иначе. В них, как уже говорилось выше, повтор не буквален: повторяется лишь структура. Таких текстов немало и в русском фольклоре. Например, выделяется подтип диалогических текстов, где каждое звено цепи разбивается на две части: одна содержит известную информацию (вопрос), другая сообщает новое:

– Векушка-горожаночка, где ты была?

– У города.

– Что делала?

– Коней пасла.

– Кони-то где?

– У Николкиных ворот.

– А Николка-то где?

– За ворота ушел.

– А ворота-ти где?

– Водой потопило.

– Вода-то где?

– Быки выпили... [Никифоров 1961, №78]

Отдельно фольклористы выделяют тексты, где нанизывание идёт по принципу возрастания (например, размера персонажей) или убывания (сосредоточение внимания на всё более и более мелком элементе картины), при этом вся цепь строится ради последнего звена:

– Зачем корова упала на наледь?

– Наледь сильнее.

– Если наледь сильнее, то почему она тает от солнца?

– Солнце сильнее.

– Если солнце сильнее, то зачем оно дает горе свою тень?

– Гора сильнее... [Катанов, с. 21-22]

Дальше в этом тексте цепь продолжается до шамана, который и оказывается сильнее всех.

Собственно же кумулятивные сказки, как упоминалось выше, развиваются по принципу снежного кома. Один из классических примеров — это «Дом, который построил Джек». Каждое звено цепи становится больше за счёт прибавления нового персонажа и информации о нём. Примерно аналогично устроены упомянутые выше «Репка» и «Теремок» (о структурной разнице между ними см. статью «Сказки рекурсивной структуры» А. А. Кретова на стр. 209).

В других сказках, как, например, «Петушок подавился», стержнем композиции является нанизывание не персонажа, а акции: курочка, чтобы спасти подавившегося петушка, совершает одно и то же действие (обращается с просьбой), но каждый раз меняется объект, к которому эта просьба направлена, и предмет, который она просит (молочница — молоко, сенокосцы — сено, кузнецы — коса и т. п.).

Наконец, нанизываться могут целые эпизоды: как линейно (в сказке «Волк-дурень» голодный волк пытается поочерёдно съесть разных животных/людей, каждому из которых по-своему удаётся обхитрить его), так и по возрастающей (как в «Золотой рыбке»).

Подробнее о различных типах кумулятивных сказок можно почитать в монографии И. Ф. Амроян «Типология цепевидных структур».

Задача использовалась на XLIX Московской традиционной олимпиаде по лингвистике в 2019 году.

Литература:
1. Амроян И.Ф. Типология цепевидных структур. Тольятти, 2000.
2. Воскобойников М. О фольклоре эвенков Прибайкалья // Фольклор эвенков Прибайкалья / Записал и обработал М. Г. Воскобойников. Улан-Удэ, 1967. С. 3–21.
3. Катанов Н.Ф. Письма из Сибири и Восточного Туркестана. СПб., 1893.
4. Кретов А. Сказки рекурсивной структуры // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение, I. Тарту, 1994. С. 204–214.
5. Никифоров А.И. Росiйська докучна казка // Етнографiчний вiсник. Киiв, 1932. Кн. 10. С. 47–105.
6. Поппе Н.Н. Дагурское наречие. Материалы комиссии по исследованию Монгольской и Танну-тувинской Народных Республик в Бурят-Монгольской АССР. Вып. 6. Л., 1930. С.  18–19.
7. Пропп В.Я. Кумулятивные сказки // Пропп В.Я. Фольклор и действительность. М., 1976. С. 241–257.
8. Пюрбеев Г.Ц., Раднаев В.Э. Буляш Хойчиевна Тадаева (1915–2014) // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2015, №1. С. 216–219.
9. Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова / Издание подготовил В. Я. Пропп. М.; Л., 1961.
10. Сирина А.А. Маньчжурская экспедиция С.М. и Е.Н. Широкогоровых (1915–1917) // Этнография. 2018. №1. С. 64–85.
11. Тодаева Б.Х. Монгольские языки и диалекты Китая. М., 1960.
12. Цыбенов Б.Д. К изучению фольклора дауров // Проблемы этнической истории и культуры тюрко-монгольских народов. 2015. №3. С. 289–301.
13. Kevin Stuart, Li Xuewei & Shelear. China’s Dagur minority: society, shamanism, and folklore. Philadelphia: University of Pennsylvania, 1994 (Sino-Platonic Papers №60).

Автор задачи и решения: Антон Сомин
Авторы послесловия: Наталья Петрова и Антон Сомин

^* См. об этом: Kevin Stuart, Li Xuewei & Shelear. China’s Dagur minority: society, shamanism, and folklore. Philadelphia: University of Pennsylvania, 1994 (Sino-Platonic Papers №60). Pp. 6–7.

² Цит. по: Сирина А.А. Маньчжурская экспедиция С.М. и Е.Н. Широкогоровых (1915–1917) // Этнография. 2018. № 1. С. 76.

³ Пюрбеев Г.Ц., Раднаев В.Э. Буляш Хойчиевна Тадаева (1915–2014) // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2015, №1. С. 216–219.

⁴ Поппе Н.Н. Дагурское наречие. Материалы комиссии по исследованию Монгольской и Танну-тувинской Народных Республик в Бурят-Монгольской АССР. Вып. 6. Л.: Изд-во АН СССР, 1930. С. 18–19. http://books.e-heritage.ru/book/10085513.

⁵ См. об этом: Воскобойников М. О фольклоре эвенков Прибайкалья // Фольклор эвенков Прибайкалья / Записал и обработал М. Г. Воскобойников. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1967. С. 16.

⁶ Цыбенов Б.Д. К изучению фольклора дауров // Проблемы этнической истории и культуры тюрко-монгольских народов. 2015. №3. С. 297.

⁷ Пропп В.Я. Кумулятивные сказки // Пропп В. Я. Фольклор и действительность. М.: Наука, 1976. С. 243.