Про советы

Александр Мещеряков
«Троицкий вариант — Наука» №24 (443), 2 декабря 2025 года

Оригинал статьи на сайте «Троицкого варианта»

Александр Мещеряков. Фото И. Соловья

Ближе к концу двадцатого века я в связи с семейными обстоятельствами перебрался из Москвы в Петербург. Провел там пару лет. Обитал в доме, где жил и умер Блок. Окна выходили на речку Пряжку. Отвечая на вопрос: «Где живешь?» — я так и говорил: «На Пряжке». Петербуржцы понимающе кивали: «Понятно. Возле сумасшедшего дома, значит».

Но я не обращал внимания на это едкое замечание. Потрясающие закаты над Финским заливом наводили на чувство, что жизнь проходит не зря.

Я напитывал глаза закатами, но утробу закатами не накормишь. Я спускался со своего четвертого этажа и покупал еду в том же доме — в полуподвале с неброской вывеской «Продовольственный магазин». Время было межеумочное, рыночные роскошества еще не докатились до самого низа, так что выбор продуктов был не ахти какой.

Продавщица Галя носила на своей кофточке серебряную «Медаль материнства». Это значит, что она родила шестерых. На медали был изображен смышленый мальчонка, над головой которого сияла пятиконечная звезда, подозрительно напоминавшая Вифлеемскую, и молодая мать со свежей кожей, которая, однако, не имела ничего общего с девой Марией. Но она всё равно одухотворенно глядела в глаза сыну и, видимо, возлагала на него большие надежды в будущей учебе и рассчитывала на производственные успехи. Сама же нынешняя Галя была, понятно, уже не первой молодости, кожа пообтрепалась, дети давно выросли и, наверное, жили отдельно. Возможно, даже в других городах и весях. В любом случае, ей явно не хватало объекта заботы. В общем, она относилась ко мне как к своему бестолковому сыну. Всегда советовала, что покупать, а что нет. Бывало, говорила так: «Картошка гнилая, половину выбросишь». Или: «Об эту воблу только зубы ломать». Или: «Сметанку только что привезли — свежак».

Дом с музеем-квартирой А. Блока на набережной Пряжки. Фото В. П. Мельникова / pastvu.com/132396

Назавтра ко мне должны были прийти интеллигентные искусствоведы, и я спустился, чтобы купить такого же интеллигентного вина. Показал пальцем на бутылку белого сухого. Галя скривилась и по-матерински назидательно изрекла: «Возьми, конечно, если хочешь. Но лично я не советую. Не забирает! Гости будут недовольны». И предложила купить взамен «огнетушитель» с этикеткой «Эффект». Картинку с пьяным мужиком нарисовать постеснялись, но разнокалиберные буквы и вправду разъезжались вкривь и вкось. Художник, полагаю, рисовал этикетку после приема этого самого «Эффекта». Гале я верил как родной, ее прогнозы всегда сбывались, но тут я засомневался. «А гостям-то «Эффект» понравится?» — робко спросил я. «Твои гости на дармовщину что хочешь выпьют», — проницательно заметила Галя. Я ее всегда слушался, но тут решил проявить принципиальность. Однако и Галину реплику про недовольных гостей оставить без внимания тоже не мог. Я не хотел, чтобы она обиделась. Так что решил пойти на повышение градуса и купил водки. «Давно бы так!» — воскликнула Галя, и ее глаза засветились по-доброму. Она исполнила свой материнский долг.

Гостей забрало как полагается, так что угощением они остались довольны и хвалили наш с Галей выбор. В очередной раз я убедился в их интеллигентности.

* * *

Жить в Петербурге мне нравилось — суеты меньше, люди беднее и отзывчивее. Но устроиться на работу не удавалось — своих японистов наплодили достаточно. Я мотался в Москву и обратно и устал от ночных поездов, которые к тому же съедали все мои заработки. Стало понятно, что нужно перебираться на историческую родину, где меня ценили больше. Дело стало за малым, то есть за крышей над головой.

В Петербурге у нас была чудесная квартира, но от ее продажи на московское жилье рассчитывать не приходилось. Квартиры в Москве стоили вдвое дороже. Тогда я мобилизовал все свои связи и стал оформляться на работу в Киото — в Международный институт по изучению Японии. Это такое престижное научное учреждение на самой окраине чудесного векового города. Горы — рядом, и зарплаты очень приличные. Если не роскошествовать, можно на половину московской квартиры за год насобирать.

Ехать предполагали всей семьей. Собрал кучу документов, отослал, успокоился. Но тут из института пришло письмо — не хватает фотографии нашей годовалой дочери Глаши размером 3 на 4. Я предложил послать копию по электронной почте, но номер не прошел. Непременно требовался оригинал. Причем срочно. Мы сфотографировали Глашу в ателье, и я отправился на приемный пункт сверхскоростной почты DHL. Цены там несусветные, с меня запросили почти сотню долларов. Для меня, да и для всех других граждан того времени, это была баснословная сумма, но выбора не оставалось.

Приемщица в DHL попалась с добрыми глазами, что не всякий раз случается. Она сразу признала, что я не миллионер. «За такие-то деньжища — и всего одна крошечная фотка? Пошлите хоть что-нибудь еще! А то мне ваших денег жалко!» И тогда, чтобы успокоить ее взволнованный взгляд, я вложил в пакет еще одну фотографию Глаши. Тоже три на четыре, то же пухлое личико. Пакет не потяжелел, но приемщица вздохнула с облегчением.

Когда мы наконец добрались и до Японии, и до Киото, и до института, тамошняя кадровичка между делом произнесла: «Извините, конечно, но, наверное, вы нас не до конца поняли: нам требовалась только одна фотография». С этими словами она протянула мне лишнюю. «Может, еще пригодится», — добавила она. У японской кадровички тоже было доброе лицо.

Денег на московскую квартиру я и вправду насобирал, а вот Глашина фотография так и не пригодилась. Глаша, как и положено, росла и менялась быстро. Но зато память о том, какая она когда-то была, все-таки осталась. Взглянешь ненароком — и на душе потеплеет.