Про ремонт и починку

Александр Мещеряков
«Троицкий вариант — Наука» №24 (443), 23 декабря 2025 года

Оригинал статьи на сайте «Троицкого варианта»

Между прочим, тетя Оля родилась в деревне на псковской земле. У нее было больное сердце, она не осиливала колхозную норму и перебралась в Москву в первые послевоенные годы. А иначе ей было не выжить. Тетя Оля нянчила сначала девочку Лену, потом и ее сына. У Леночки была двоюродная сестренка — Машенька. Когда она выросла, так случилось, что мы поженились. Тетя Оля часто живала у нас на даче — ей было без земли скучно. Она не могла без работы, походила на масляный колобок с голубыми глазами и ловко перекатывалась с грядки на грядку. Сорняков после нее не оставалось, пионы цвели пышно, огурцы благодарно наливались среднеполосными соками, а увесистых яблок хватало на всю родню.

Тетя Оля любила покопаться в старых вещах, которые мы свезли из города. Они покорно плесневели в сарае. Тетя Оля перебирала их — ей хотелось что-нибудь починить. Починит и наденет видавшее виды платьишко в линялый цветочек или заштопает шерстяную кофту и перекатывается в ней по саду. Вспоминая свое босоногое детство, она считала, что вещи нужно донашивать до их окончательного распада.

Вот тетя Оля обнаружила и мои ношенные-переношенные когда-то белые брюки, в которых я щеголял лет двадцать тому назад. Обнаружила — и глаза загорелись. Брюки порвались на коленях, но тетя Оля отпорола накладные карманы и пустила их на заплатки. Потом как следует выстирала брюки на ребристой стиральной доске коричневым хозяйственным мылом. Брюки заметно посветлели. Тогда тетя Оля велела мне их надеть. Я всегда ее слушался — тетя Оля плохого не посоветует. Как я мог ей отказать? За два десятилетия я увеличился в объемах, и брюки едва налезли на меня, но тетя Оля всё равно расплылась от счастья: «Вот красавец! Совсем другое дело! Не то что ваши синюшные джинсы! Белые брюки мужчину красят! За мной один парень в таких же ухаживал! Потом вступили в законный брак. А парусиновые туфли случаем где-нибудь не завалялись? А то бы я их мелом начистила. Не завалялись? Наверное, не уберегли, выкинули? Ладно, не беда, и так сгодится! Всё равно красавец! За такого мужчину и дочку замуж не грех отдать!»

К тому времени муж у тети Оли уже умер. Думаю, он был счастлив с ней. С тетей Олей любой был бы счастлив. Но детей у них так и не завелось. Тетя Оля любила всех, включая меня. Даже несмотря на то, что у меня никогда не было парусиновых туфель.

* * *

Зашел в мастерскую починить надорвавшиеся темно-синие кроссовки. Купил их давно, вид они имели обшарпанный, но сидели на ноге очень ловко, я не хотел расставаться с ними. Подвальная мастерская была поделена на две части хлипкой полуперегородкой, отделявшей обувщика от мастерицы, которая чинила одежду. Сам я сидел на стуле ожидания, словно в театральной ложе, откуда мне был виден весь интерьер вместе с его обитателями. Обувщик был пожилым, к его линялому синему халату прилепился бейджик с кривой надписью «Арсен». Лысоват и очкаст, но пальцы ловкие, молодые.

На стеллаже покоились стоптанные ботинки и изуродованные артрозом женские туфли. И только одна пара на длинных шпильках была почти как новенькая. Отчаянно красные, будто обмазанные губной помадой. Единственная модница на дивизию пенсионеров.

От работы ремонтники не отвлекались, сосредоточенно делали свое дело. Стариков в Москве развелось много, починок — невпроворот. Рядом с каждым ремонтником располагался радиоприемник. Обувщик слушал новости, мастерица — музыку. Вот из ее аппарата донесся хриплый и нежный голос:

Арсен встрепенулся, выключил восторженный голос диктора, сообщавшего, кто кого и сколько убил. Прокричал: «Катюша! Сделай погромче!» Арсен отложил молоточек в сторону и со сложенными на наверняка волосатой груди руками дослушал Азнавура до конца. На стене висела табличка «Не курить!», но Арсен достал из пачки «Ахтамар» сигарету и с наслаждением закурил. На фоне залежей старья истаивающий в подвальном пространстве армянский дымок смотрелся органично. Как и сам Арсен в своих войлочных тапочках. Тем более что на стене висели уютные часы с гирьками. Обращаясь к этому почти одушевленному пространству, Арсен задумчиво произнес: «Вот ведь как получается... Азнавура похоронили под Парижем, мне бы разок туда съездить, хотя французского не знаю. Зачем мне французский? Я и так на двух языках разговариваю. Нет, знаю два с половиной — я еще по-грузински немного понимаю. Только здесь поговорить не с кем. Съездил бы, да только дела не дают. Вся округа ко мне чиниться ходит! Разве бросишь? А самого меня — никуда не денешься! — в московскую землю положат, все родственники из Еревана по миру разбежались. Я и Арарат уже лет сорок не видел. И сын у меня в Иерусалиме. Тоже обувь чинит. Евреи, знаешь, какие они безрукие, без армян им никак не прожить! Мне бы к сыну хоть разок съездить, да дела не позволяют».

«Вот и вся любовь», — флегматично заметила Катя и убавила громкость. Она была тоже не первой молодости, сухопарая и спорая. Пристрочив к пальто рукав, добавила: «А мои все в Юдино похоронены, только села в электричку — вот уже и дома, мне никакого загранпаспорта для жизни не надо».

Арсен снова взялся за работу, управился быстро, кукушка только один раз высунулась из окошка и прокуковала половину пятого.

Арсен протянул мне кроссовки: «Я их желтой ниткой прошил, черная кончилась. Ничего?»

«Сколько с меня?» Арсен пожал покатыми плечами: «Двести рублей. Ладно, давай сто пятьдесят. А то я от Азнавура разомлел, хочется скидку сделать». Я удивился дешевизне и отсчитал три сотенных бумажки. Уж больно душевно Азнавур пел. Мне даже на минуту показалось, что любовь и вправду не имеет конца.

Сдачи Арсен не предложил. Но это ничего, главное, что кроссовки больше не промокали. Я убедился в этом, потому что сразу надел их — на улице лил дождь. Я шагал по огромному городу и не боялся наступить в ноябрьскую лужу.