Элементы Элементы большой науки

Поставить закладку

Напишите нам

Карта сайта

Содержание
Энциклопедия
Новости науки
LHC
Картинка дня
Библиотека
Методология науки
Избранное
Публичные лекции
Лекции для школьников
Библиотека «Династии»
Интервью
Опубликовано полностью
В популярных журналах
Из Книжного клуба
Статьи наших друзей
Статьи лауреатов «Династии»
Выставка
Происхождение жизни
Видеотека
Книжный клуб
Задачи
Масштабы: времена
Детские вопросы
Плакаты
Научный календарь
Наука и право
ЖОБ
Наука в Рунете

Поиск

Подпишитесь на «Элементы»



ВКонтакте
в Твиттере
в Фейсбуке
на Youtube
в Instagram



Новости науки

 
21.02
В пении флейтовых птиц обнаружены музыкальные принципы

20.02
Экстракт из старых сородичей ускоряет старение

16.02
Открыт бензольный дикатион — пирамида с шестикоординационным углеродом

15.02
Детектор ATLAS увидел рассеяние света на свете

14.02
Кембрийское ископаемое Saccorhytus поместили в основание эволюционной линии вторичноротых






Главная / Библиотека / Из Книжного клуба версия для печати

«Русский язык на грани нервного срыва. 3D». Главы из книги

Максим Кронгауз


Русский язык на грани нервного срыва. 3D

Максим Анисимович КРОНГАУЗ

Русский язык на грани нервного срыва. 3D


Профессиональная оценка изменений, которые русский язык претерпевает в наши дни.


Семейные ценности

После многих глав, посвященных названиям профессий и разным профессиональным жаргонам, хочется забыть о работе и подумать о семье. Слава богу, нам есть чем гордиться. В области терминов родства русский язык — один из самых богатых. Ну действительно, что, к примеру, в английском: mother-in-law, father-in-law, daughter-in-law?.. Сплошная юриспруденция, а не семья. Попробуйте перевести, скажем, mother-in-law на русский язык. Пока не станет ясно, о чьей матери — мужа или жены — идет речь, ничего не получится. И так почти с каждым словом. Наша же семейная лексика — повод для патриотизма. И для пессимизма тоже.

Дело в том, что она постоянно сокращается. Давно ушли и забыты такие славные — и когда-то, казалось, столь необходимые — слова, как вуй, стрый, ятровь. Вместо вуя и стрыя, например, мы теперь просто говорим дядя, пренебрегая важнейшим в добрые старые времена различием. Для нас теперь совершенно все равно, по какой — материнской или отцовской — линии это дядя.

Из остального лексического богатства часть слов, увы, прочно перебралась в так называемую пассивную лексику. Конечно, все слышали слова золовка, деверь, шурин, свояченица, свояк, сват и сватья, — но уже почти никто не помнит, что каждое из них значит. Да и тот, кто еще помнит, скорее скажет сестра мужа вместо золовка или брат жены вместо шурина. А уж то, что свояки — это мужчины, женатые на сестрах, сейчас почти никому не известно. О пушкинской сватье бабе Бабарихе современного городского человека лучше не спрашивать. Сватью путают со свахой (которая к родству вообще отношения не имеет), а сноху — с невесткой, и лишь тёща с зятем благоденствуют — благодаря их вечному архетипическому конфликту, а главное — городскому фольклору на эту тему.

Итак, печальный итог. Сегодня мы активно используем лишь слова, связанные с ближайшим кровным родством: мать/отец, сын/дочь, брат/сестра, дядя/тетя, племянник/племянница, внук/внучка, бабушка/дедушка. Из того, что прежде называлось свойством1 (еще одно постепенно забываемое слово, означающее родство не кровное, а через брак), кроме мужа и жены используются лишь уже упомянутые тёща да зять и реже свекровь да невестка.

О чем это говорит? Прежде всего об изменениях, происходящих в нашей жизни и культуре. Огромная русская семья со сложной иерархией отношений и фиксированными ролями скукожилась до скромной ячейки общества, состоящей из родителей и их детей и (как правило, уже чаще приходящих) бабушек и дедушек. И где-то на периферии — родительские братья и сестры с их детьми. Большая же употребимость слов тёща и свекровь по сравнению с тестем и свёкром (кстати, не всякий напишет его правильно в именительном падеже!) свидетельствует о более активной роли женщин в семейных делах, не важно — положительной или отрицательной.

Консервативность языка проявляется в том, что он отражает все эти социальные изменения, — но с некоторым опозданием. Например, не отбрасывает окончательно устаревшую лексику, а сохраняет ее в пассивном словарном запасе как слегка размытое воспоминание о сравнительно недавнем прошлом — своего рода коллективное подсознание. А вдруг всплывет! Ведь вернулись же слова, связывающие людей посредством крещения: крёстный и крестник (и конечно, крёстнаякрестницей) и даже более редкие кум да кума.

Запаздывает язык и в отражении некоторых новых ролей. В России, как и во всем мире, хотя и несколько позднее, распространилась новая форма брака — без регистрации, то есть постоянное совместное проживание, что порой сопровождается рождением и воспитанием детей. Как называть таких «сожителей»? Кавычки здесь поставлены неслучайно, потому что вроде бы подходящее по смыслу слово в этой ситуации не используется, наверное, из-за отчетливой отрицательной оценки, явно неуместной по отношению ко все более входящему в норму явлению. Не подходит здесь и слово любовники, отмечающее лишь наличие физической связи и скорее отрицающее совместное проживание, и уж тем более — платоническое возлюбленные. Русский язык заимствовал английское слово бой-френд (кстати, гёрл-френд почти не употребляется, наверное потому, что женщинам важнее зафиксировать статус мужчины), однако использует его довольно избирательно. Применимо оно только по отношению к молодым людям и не обязательно означает совместное житье-бытье.

Остаются относительно новые и слегка расплывчатые значения слов друг и подруга (более редкое): «Это ее друг». Насчет совместного проживания в этом случае тоже не вполне ясно, но, по крайней мере, постоянные отношения эти слова подразумевают. И все-таки подумайте сами. Прожив с человеком лет пять-семь и, например, родив от него ребенка, удобно ли сказать: «Это мой друг». Боюсь, что язык не повернется. Кто же этот человек? Муж? А как же законный брак? И оказывается, что тут у русского языка, а вместе с ним и у нас, нет подходящего слова. Язык как бы замер в ожидании, чем разрешится эта ситуация. Получит ли она особый юридический и, главное, культурный статус, как во многих странах, что, безусловно, потребует специального слова? Или просто понятие брака расшатается так, что слова муж и жена станут применяться значительно шире, чем сейчас?

Отсутствие слов для нового и вроде бы важного явления оказывается не менее значимым, чем появление таковых. Оно подчеркивает неустойчивость, незакрепленность в культуре и тем самым неокончательность нынешней ситуации с браком и семьей.

Что будет? Как говорится, поживем — увидим.


Осторожно: лингвистическая экспертиза!

Еще одна юридическая проблема, связанная с языком, — это лингвистическая экспертиза. Проблемой она стала после того, как ее начали регулярно применять в делах, связанных с обвинением в экстремизме, разжигании национальной и религиозной ненависти и подобных. И здесь дело обстоит серьезнее и даже трагичнее, чем с законом о государственном языке. Лингвистическую и вообще гуманитарную (психологическую, культурологическую и т.д.) экспертизу все чаще используют не по назначению, отсюда ряд недавних громких скандалов. И уже общество бьет тревогу и требует отменить экспертизу вообще, говоря о ее бессмысленности и ангажированности.

Лингвистическая экспертиза не бессмысленна, она просто не должна подменять собой юридическую процедуру. Лингвист имеет дело исключительно со словами и текстами, их значениями и скрытыми смыслами, он вскрывает двусмысленности и предлагает различные интерпретации, но он не может и не должен выносить вердикт. Любая гуманитарная экспертиза — это лишь система аргументов, а не строгое и окончательное доказательство чьей-либо вины или правоты. Привлекать эксперта нужно лишь в сложных случаях, когда он может вскрыть то, что неочевидно для неспециалиста. В случае же очевидной интерпретации гуманитарный эксперт не нужен. Скажем, если все воспринимают некую фразу как призыв к насилию, а лингвист докажет, что это не так, фраза не перестанет быть призывом к насилию. И наоборот, если для того, чтобы увидеть в некой фразе призыв к насилию, нужен высококвалифицированный специалист, то это уже не призыв к насилию.

В наиболее скандальных экспертизах вопросы для эксперта формулируются так, что они сразу подводят человека под статью. Например, у эксперта спрашивают, является ли то или иное высказывание экстремистским. Эксперту фактически предлагают подменить юриста. А это совершенно недопустимо. Мы уже имели когда-то «карательную психиатрию». Гуманитарная экспертиза не должна быть карательной.

Чтобы показать ограниченность и условность применения лингвистической экспертизы, я сделал несколько пародийных экспертиз по делам, «возбужденным» против сказочных героев. Каждому делу соответствуют две экспертизы — обвинительная и оправдательная. Обвиняемые: заяц, волк, медведь (из сказки о колобке), работник Балда и Бармалей.

Дело № 1

Катится колобок по дороге, навстречу ему заяц: Колобок, колобок, я тебя съем!..
Катится колобок, навстречу ему волк:
Колобок, колобок, я тебя съем!..
Катится колобок, навстречу ему медведь: Колобок, колобок, я тебя съем!..

(«Колобок», русская народная сказка)

Вопрос к эксперту:

Содержатся ли угрозы колобку в высказываниях зайца, волка и медведя?

Экспертиза 1

Перед экспертом был поставлен вопрос: «Содержатся ли угрозы колобку в высказываниях зайца, волка и медведя?»
При анализе высказываний зайца, волка и медведя использовался контент-анализ, ситуационный анализ, а также лексикографический анализ.
В словаре С. И. Ожегова есть слова угроза, колобок и съесть.
Угроза — запугивание, обещание причинить кому-н. неприятность, зло.
Колобок — небольшой круглый хлебец (в народных сказках).
Съесть — см. есть.
Есть — принимать в пищу, употреблять в пищу.

Совершенно очевидно, что в данной ситуации речь идет о взаимодействии равноправных сказочных персонажей, что подтверждается наличием в высказываниях двойного обращения колобок, колобок. Для колобка, являющегося одновременно и круглым хлебцем, и сказочным героем, употребление его в пищу означает прекращение функционирования, невозможность катиться по дороге, петь песни и т. д. Вступление в речевой контакт с колобком (а не простое молчаливое поедание) свидетельствуют об осознании его сказочной природы зайцем, волком и медведем. Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что в их словах содержится обещание причинить колобку неприятность, то есть угроза. Ответ эксперта на поставленный вопрос: да.

Экспертиза 2

Перед экспертом был поставлен вопрос: «Содержатся ли угрозы колобку в высказываниях зайца, волка и медведя?»
При анализе высказываний зайца, волка и медведя использовался контент-анализ, ситуационный анализ, а также лексикографический анализ.
В словаре С. И. Ожегова есть слова угроза, колобок и съесть.
Угроза — запугивание, обещание причинить кому-н. неприятность, зло.
Колобок — небольшой круглый хлебец (в народных сказках).
Съесть — см. есть.
Есть — принимать в пищу, употреблять в пищу.

Высказывания зайца, волка и медведя обращены к колобку и включают глагол в будущем времени. Их можно охарактеризовать как сообщение о намерении совершить нечто с адресатом высказывания. Поскольку колобок — это хлебец, то есть продукт питания, сообщение о том, что его собираются съесть, то есть в соответствии с толковым словарем — употребить в пищу, предполагает наиболее естественное с ним обращение и не содержит никакого обещания причинить зло или неприятность. Реакция колобка в виде песни также подтверждает тот факт, что колобок не воспринимает данные высказывания как угрозы, а общение доставляет удовольствие обоим собеседникам. Таким образом, можно говорить об игровом взаимодействии колобка с зайцем, волком и медведем и утверждать, что в их высказываниях не содержится угрозы. Ответ эксперта на поставленный вопрос: нет.

Дело № 2

Да вот веревкой хочу море морщить Да вас, проклятое племя, корчить.

(А. С. Пушкин. «Сказка о попе и работнике его Балде»)

Вопрос к эксперту:

Направлено ли высказывание работника Балды в контексте данной ситуации на разжигание национальной розни, а также на унижение чертей по признаку национальности, происхождения?

Экспертиза 1

Перед экспертом был поставлен вопрос: «Направлено ли высказывание работника Балды в контексте данной ситуации на разжигание национальной розни, а также на унижение чертей по признаку национальности, происхождения?»
При анализе высказываний работника Балды использовался контент-анализ, ситуационный анализ, а также лексикографический анализ.
В словаре С. И. Ожегова есть слова проклятый, племя, корчиться.
Племя — объединение людей, связанных родовыми отношениями, общим языком и территорией.
Проклятый — ненавистный, проклинаемый.
Корчить — изгибаться в корчах, судорогах.

Обращаясь к чертям словами проклятое племя, работник Балда, безусловно, выделяет их по признаку происхождения. Слово проклятый является в данном контексте прилагательным и содержит негативную оценку чертей с точки зрения говорящего (они ему ненавистны, см. толковый словарь). Можно утверждать, что оно имеет оскорбительный характер. Слово корчить предполагает насильственное по отношению к чертям действие, причиняющее им болезненные ощущения. Таким образом, можно говорить об угрозе или шантаже, содержащихся в словах работника Балды, адресованных группе лиц, объединяемых по признаку происхождения, и выраженных в оскорбительной форме, что, очевидным образом, унижает данную группу лиц. Таким образом, ответ эксперта на поставленный вопрос: да.

Экспертиза 2

Перед экспертом был поставлен вопрос: «Направлено ли высказывание работника Балды в контексте данной ситуации на разжигание национальной розни, а также на унижение чертей по признаку национальности, происхождения?»
При анализе высказываний работника Балды использовался контент-анализ, ситуационный анализ, а также лексикографический анализ.
В словаре С. И. Ожегова есть слова проклятый, племя, корчиться.
Племя — объединение людей, связанных родовыми отношениями, общим языком и территорией.
Проклятый — ненавистный, проклинаемый.
Корчить — изгибаться в корчах, судорогах.

Обращаясь к чертям словами проклятое племя, работник Балда не выделяет их по признаку происхождения, поскольку черти не являются людьми (см. толкование), то есть в данной ситуации можно говорить о метафорическом употреблении слова. Слово проклятый является в данном контексте причастием и не содержит негативной оценки чертей с точки зрения говорящего, а лишь констатирует имевший место в прошлом факт проклятия. Следовательно, можно утверждать, что обращение проклятое племя не выделяет чертей по национальному принципу (характерному лишь для людей) и не носит оскорбительного характера. Слово корчить не содержит угрозы, а лишь фиксирует возможные для чертей последствия морщения моря. Таким образом, ответ эксперта на поставленный вопрос: нет.

Дело № 3

Я кровожадный,
Я беспощадный,
Я злой разбойник Бармалей!
И мне не надо
Ни мармелада,
Ни шоколада,
А только маленьких
(Да, очень маленьких!)
Детей!
«Карабас! Карабас!
Пообедаю сейчас!»

(К. Чуковский. «Бармалей»)

Вопрос к эксперту:

Содержится ли в высказываниях Бармалея угроза детям в форме их поедания?

Экспертиза 1

Перед экспертом был поставлен вопрос: «Содержится ли в высказываниях Бармалея угроза детям в форме их поедания?»
При анализе высказываний разбойника Бармалея использовался контент-анализ, ситуационный анализ, а также лексикографический анализ.
В словаре С. И. Ожегова есть слова надо, пообедать, но отсутствует слово карабас.
Надо — то же, что нужно.
Нужно — требуется, следует иметь.
Пообедать — см. обедать.
Обедать — есть обед, принимать пищу за обедом.

Действия Бармалея, связавшего детей, а также сопровождавшие эти действия слова о потребности в маленьких детях однозначно свидетельствуют о желании Бармалея съесть детей. Об этом же говорит тот факт, что дети оказываются в контексте других продуктов питания, таких, как шоколад и мармелад. Карабас в данном контексте воспринимается как угрожающее междометие, подтверждающее окончание дискуссии и неотвратимость приема в пищу за обедом Танечки и Ванечки. Ответ эксперта на поставленный вопрос: да.

Экспертиза 2

Перед экспертом был поставлен вопрос: «Содержится ли в высказываниях Бармалея угроза детям в форме их поедания?»
При анализе высказываний разбойника Бармалея использовался контент-анализ, ситуационный анализ, а также лексикографический анализ.
В словаре С. И. Ожегова есть слова надо, пообедать, но отсутствует слово карабас.
Надо — то же, что нужно.
Нужно — требуется, следует иметь.
Пообедать — см. обедать.
Обедать — есть обед, принимать пищу за обедом.

Необходимо отметить, что в высказываниях Бармалея ни разу не выражается желание съесть именно Танечку и Ванечку. С одной стороны, Бармалей утверждает наличие у себя потребности в детях, но не связывает эту потребность с питанием. В этом контексте отказ от шоколада и мармелада, употребленных в метафорическом смысле, означает отказ от материальных потребностей в пользу высших духовных ценностей, связанных с воспитанием детей. Да, Бармалей — сторонник жесткого воспитания, выраженного в ограничении подвижности воспитуемых, но при этом самокритичен и даже чрезмерно самокритичен (Я кровожадный, я беспощадный, я злой разбойник), что свидетельствует о постоянных размышлениях и анализе собственных стратегий воспитания. Во втором высказывании Бармалея сообщается о его желании пообедать, но, собственно, содержание обеда не раскрывается, поэтому страхи Айболита представляются преувеличенными и напрасными, а призывы крокодила к жестокому насилию — оскорбительными и неоправданными (Ну, пожалуйста, скорее проглотите Бармалея, чтобы жадный Бармалей не хватал бы, не глотал бы этих маленьких детей!). Дальнейшее развитие событий подчеркивает бескорыстные, дружеские и даже семейные отношения Бармалея с детьми (Приходите, получите, ни копейки не платите, потому что Бармалей любит маленьких детей, любит, любит, любит, любит, любит маленьких детей!). Глагол любить, повторенный шесть раз, очевидно, выражает глубокое эмоциональное отношение Бармалея к детям вообще и к Танечке и Ванечке в частности, несовместимое с низменными пищевыми инстинктами. Ответ эксперта на поставленный вопрос: нет.



1 С ударением на последнем слоге.


Комментарии (2)


 


при поддержке фонда Дмитрия Зимина - Династия