Элементы Элементы большой науки

Поставить закладку

Напишите нам

Карта сайта

Содержание
Энциклопедия
Новости науки
LHC
Картинка дня
Библиотека
Методология науки
Избранное
Публичные лекции
Лекции для школьников
Библиотека «Династии»
Интервью
Опубликовано полностью
В популярных журналах
«В мире науки»
«Знание — сила»
«Квант»
«Квантик»
«Кот Шрёдингера»
«Наука и жизнь»
«Наука из первых рук»
«Популярная механика»
«Потенциал»: Химия. Биология. Медицина
«Потенциал»: Математика. Физика. Информатика
«Природа»
«Троицкий вариант»
«Химия и жизнь»
«Что нового...»
«Экология и жизнь»
Из Книжного клуба
Статьи наших друзей
Статьи лауреатов «Династии»
Выставка
Происхождение жизни
Видеотека
Книжный клуб
Задачи
Масштабы: времена
Детские вопросы
Плакаты
Научный календарь
Наука и право
ЖОБ
Наука в Рунете

Поиск

Подпишитесь на «Элементы»



ВКонтакте
в Твиттере
в Фейсбуке
на Youtube
в Instagram



Новости науки

 
27.02
Перенимая опыт у товарищей, шмели подходят к делу с умом

21.02
В пении флейтовых птиц обнаружены музыкальные принципы

20.02
Экстракт из старых сородичей ускоряет старение

16.02
Открыт бензольный дикатион — пирамида с шестикоординационным углеродом

15.02
Детектор ATLAS увидел рассеяние света на свете






Главная / Библиотека / В популярных журналах / «Троицкий вариант» версия для печати

О необходимости самообразования

Алексей Гиляров
«Троицкий вариант» №22(141), 5 ноября 2013 года

Путешествие натуралиста закончилось

А.М. Гиляров у могилы своих родителей. 1 июня 2009 года. Фото П. Петрова

А. М. Гиляров у могилы своих родителей. 1 июня 2009 года. Фото П. Петрова

Этот номер мы хотели бы посвятить памяти Алексея Меркурьевича Гилярова (19 мая 1943 — 20 октября 2013 года), известного биолога, популяризатора науки и друга нашей газеты [1]. На церемонию прощания с ним, состоявшуюся 23 октября 2013 года на биологическом факультете МГУ, пришло несколько сотен человек. Затем на Николо-Архангельском кладбище состоялись похороны. На поминках родные, друзья и коллеги вспоминали истории из своей жизни, связанные с А.М., и не раз на их лицах появлялась улыбка.

«Очень горько, когда уходят достойные люди. Когда-то на похоронах М. В. Волькенштейна его жена Стелла Иосифовна говорила, что надо не горевать, а радоваться, что мы были с ним. Как у Жуковского: «О милых спутниках, которые наш свет / Своим сопутствием для нас животворили, / Не говори с тоской: их нет, / Но с благодарностию: были». Это всё относится и к Алексею Меркурьевичу. Он и правда животворил. Я знала его имя из публикаций в ТрВ и благодарна обстоятельствам, которые позволили мне познакомиться с ним», — написала нам докт. физ-мат. наук Татьяна Максимовна Бирштейн.

В этот номер мы включили одну из последних статей А.М., присланную в редакцию 13 октября, посвященную самообразованию.

На днях у меня был долгий спор по телефону с одним нашим сотрудником по поводу самообразования. Собеседник мой всё время возмущался по поводу того, что нас на биофаке то одному не учили, то другому, в частности не научили популяционной генетике. При этом он ссылался на Америку, на своего гуру (но с гуру не спорят, гуру есть гуру).

Бог с ним, с гуру, но позиция моего оппонента — нас плохо учили, а вот в Америке учат хорошо. Может быть. Я там не учился. Задал своему собеседнику очень простой, как мне казалось, вопрос: дорогой N, а почему же ВЫ САМИ НЕ ПРОШЛИ ПОПУЛЯЦИОННУЮ ГЕНЕТИКУ — ведь существует же куча книг и статей, даже на русском, не говоря уж об английском, проштудировав которые, Вы бы многое поняли в интересующей Вас науке. С ответом оппонент мой явно замешкался.

А я стал вспоминать, а что, собственно говоря, сам извлек из лекций во время обучения на биофаке (1960–1965 годы), а что освоил самообразованием. Из лекционных курсов запомнились отдельные лекции, которые читал по физиологии животных и человека Лебединский. И конечно, спецкурс по зоогеографии, который читал мой учитель, незабвенный Яков Авадьевич Бирштейн, но о нем я уже недавно писал отдельно [2].

Да, еще один спецкурс, прослушанный мною по совету моего товарища, антрополога Ильи Перевозчикова. Это был курс по антропологии Якова Яковлевича Рогинского. На эти лекции я ходил, естественно, прогуливая какие-другие занятия, поскольку в учебный план зоологов они не входили. Вот, пожалуй, и всё! А что касается самообразования, то я хоть и не очень обременял себя этим в студенческие годы, всё же на последних курсах проводил в библиотеке много времени.

А две книжки, прочитанные еще на первом курсе, оставили неизгладимое впечатление. Это «Экология нашествий животных и растений» Чарльза Элтона и «Пути и закономерности эволюционного процесса» И. И. Шмальгаузена. Чтение Шмальгаузена было не столь легким, оно требовало остановок, раздумий, но всё это было преодолимо. Я был поражен изяществом и ясностью идеи, я узнал о мутациях и модификациях, о генокопиях и фенокопиях. Тем более, учились мы еще на обломках лысенковщины.

Мой профессор

Константин Попадьин,
канд. биол. наук, научный сотрудник кафедры медицинской генетики и развития медицинского факультета Университета Женевы (Швейцария), научный сотрудник Института проблем передачи информации РАН


Лето. Беломорская биологическая станция. По очереди тащим надувную лодку от озера Водопроводного к Верхнему. Спускаем ее на воду и подплываем к поплавкам, маркирующим места стоянок: первый поплавок, второй, третий, четвертый... На каждой стоянке закидываем планктонную сетку и берем пробы: зоопланктон, фитопланктон, меряем температуру, кислород и плывем дальше.

Легко сказать — «берем пробы», на самом деле для этого требуется своя сноровка: надо привязать лодку к веревке поплавка, надо дождаться, когда ветер перестанет крутить лодку, далее — надо бросить сеть строго вертикально вниз и медленно и равномерно поднимать ее, в конце аккуратно вылить улов из железного стаканчика сетки в бутылку, промыть сеть и далее отвязаться от поплавка.

На середине озера есть крошечный островок, с которого мы вспугиваем гагу с гнезда. Проплывая мимо болотистого берега с росянкой, А. М. Гиляров говорит: «Давно хотел сфотографировать этот берег с воды — так чтобы была видна чернота под ним, так чтобы было ясно, что берег нависает над озером. Или еще лучше — нарисовать это! Но это надо будет делать с лодки — и тогда, вам, Костя, придется постоянно подгребать, пока я рисую». Я, конечно же, не против. Я отвечаю: «Свистните мне, Алексей Меркурьевич, как соберетесь». Закончив сбор проб, закидываем надувную лодку обратно к Водопроводному озеру и возвращаемся на биостанцию.

Вечер. В лаборатории — человек десять. Каждый делает свои дела: кто-то рисует морских беспозвоночных, кто-то пишет письма (бумажные!) на Большую землю, я заканчиваю разбор проб — сколько и каких зверушек живут сегодня в Водопроводном и Верхнем озерах. И вот... чудо! В верхнем озере нашлась первая самка holopedium gibberum с зимними покоящимися яйцами. Они черные и блестящие — не перепутать.

Гиляров просится к бинокуляру и радостно рассматривает самку holopedium gibberum с покоящимися яйцами. Стало быть, появились зимние яйца, а ни одного самца за всё время наблюдения мы не видели! Ни в Верхнем, ни в Водопроводном озере! Либо мы просмотрели этих самцов, либо самочки holopedium gibberum научились делать покоящиеся яйца без самцов!

Если это так, то это маленькое открытие — новая благоприятная мутация в популяции планктонных рачков, которая позволяет перейти от циклического партеногенеза к облигатному, полностью забросив производство самцов и, соответственно, половое размножение. Это была самая настоящая загадка, таящаяся в этих северных озерах. Но были и другие — как меняется размер этих рачков в зависимости от присутствия хищников — позвоночных, беспозвоночных. Сколько лет покоящиеся яйца сохраняют жизнеспособность — пять, десять, сто? Почему у некоторых видов есть такой банк покоящихся долгосрочных яиц, а у других нет? Что лучше — производить покоящиеся яйца по чуть-чуть в течение всего лета или все сразу в конце лета? Разные стратегии, разные жизненные циклы, разные способы приспособиться и выжить, теория игр, эволюция.

Удивительно, что в паре северных озер можно найти такое большое количество загадок, причем вопрос, после того как он сформулирован, перестает принадлежать этим двум озерам — он становится более широким и важным и ответ на него поможет понять жизнь вообще. И в какой-то момент ты понимаешь, что от эволюции размера тела голопедиума в зависимости от наличия разных хищников до гонки вооружений между разными странами — один шаг. Везде работают одни и те же правила...

Мы садимся пить чай в лаборатории. Гиляров в хорошем настроении, и посему он в центре внимания. Он травит анекдоты, рассказывает стихи, и не обязательно очень приличные. В общем, все студентки его! И студенты тоже! Но пора спать. Завтра рано с утра выплываем на корабле искать и изучать голопедиумов в Нильм-озере.

Примерно через год всё на том же любимом Белом море подходит ко мне А. М. Гиляров и говорит: «Скоро будет традиционная беломорская конференция. Вам, Костя, надо бы выступить. С Вас — доклад, с меня — иллюстративные материалы. Договорились?»

— Хорошо, а про что будем докладывать?

— Давайте про наших голопедиумов.

Вечером перед докладом Гиляров находит где-то ватман, акварельные краски и смело, крупными мазками начинает рисовать огромного голопедиума — одного на весь лист! Хороший получился зверь! Я до конца не понимаю — как и куда мы это повесим и вообще для чего это, но спрашивать не хочу. Я просто готовлю свою речь — динамика численности, самки, самцы, яйца...

Утром следующего дня начинается конференция, и в какой-то момент объявляют мой доклад. Выходим вместе. Гиляров молча разворачивает свой ватман и замирает, играя роль живого штатива и показывая всем свое произведение искусства... В этот момент я понимаю, что с таким штативом и море по колено и что, в общем-то, вся работа уже сделана. Всем уже понравился доклад, и осталось лишь чуть-чуть обыграть этот рисунок. Я дисциплинированно прочитал запланированную речь, хотя сейчас понимаю, что мог бы и не читать, мог бы что-то спеть или сплясать, например. Может, в этом случае мы выглядели бы гармоничнее. Тогда я еще не знал, что плясать мне всё же придется, и тоже из-за Гилярова и тоже из-за голопедиума.

Еще примерно через полгода. Большой лимнологический конгресс в Австралии, недалеко от Мельбурна. Моя первая заграничная конференция. Естественно, с подачи Гилярова. Кое-как долетел и не пропал в пути. Чуть ли не умер от страха, но прочитал-таки свой доклад про голопедиумов. Всё шло неплохо, но вот под конец конференции организуется вечеринка. Все веселятся, и директор одного университета Германии громко спрашивает: «Здесь вроде был кто-то из России?». Я рефлекторно залезаю под стол, но меня как-то вычисляют и вынимают оттуда. Меня спрашивают: «А ты случайно Алексея Гилярова не знаешь?» Я удивлен этим вопросом и говорю: «Да, знаю, и неплохо, он — руководитель моего диплома».

Меня радушно сажают за стол, расспрашивают, и через какое-то время разговор уползает в сторону, и мне говорят, что есть хороший русский народный танец — вприсядку и как было бы здорово, если бы я смог изобразить его. Я отнекиваюсь, говорю: «Нет, я не танцую вообще, а вприсядку — особенно». Но мне так безапелляционно отвечают: «Если ты — студент Гилярова, ты должен уметь танцевать. Если ты — студент Гилярова, ты должен уметь всё». И вот через минуту мне приходится доказывать это утверждение, вприсядку.

МГУ. Защита кандидатской диссертации. Сразу же после моей речи поднимается председатель совета и произносит примерно следующее: «Честно говоря, я ничего не понял в этой работе. И самое главное я не понял, где здесь экология и причем здесь экологический совет. Я вообще не понимаю, как этого молодого человека занесло на наш совет...». После минутной паузы он продолжил: «Ну, если быть внимательным, кое-что от экологии здесь всё же есть. Гиляров! И это кое-что весьма важно. Раз есть Гиляров, значит, есть экология, причем не просто экология, а хорошая экология. Так что из моих претензий остается, пожалуй, лишь то, что я ничего не понял».

Магия Гилярова распространяется не только на директоров университетов и председателей диссертационных советов. Она прекрасно работает и на студентах, подтверждение чему я видел каждый день на биофаке МГУ. Итак, биофак... Гиляров только что закончил свою лекцию и возвращается с пятого этажа на второй в свой кабинет пешком по лестнице. Он окружен свитой студентов: oдин студент тащит проектор, другой — книги, а несколько студенток семенят вокруг просто так — для красоты. И вот все вошли в небольшой кабинет и... уходить никто не собирается.

Они толкаются, задают разные вопросы — по теме и не очень, поначалу в основном про экологию, потом чуть дальше, дальше, и вот уже разговор идет о чем угодно — о музыке, живописи, общих знакомых, животных, Италии... Студентам просто приятно быть здесь в кабинете, рядом с профессором. Пить чай и говорить о чем угодно. Причем год от года заколдованные студенты накапливаются, и вечера после лекции становятся очень насыщенными — люди приходят и уходят, молодые и не очень, происходит обмен книгами, музыкальными дисками, статьями, мнениями, просто рукопожатиями. Бурлит активная жизнь!

Алексей Меркурьевич, спасибо за дни, часы и минуты, проведенные со мной.

Но настоящая эпоха самообразования началась для меня с поступлением в аспирантуру, тем более что этому очень способствовал мой научный руководитель Яков Авадьевич Бирштейн. Тема моей диссертации звучала как «Структурные особенности пресноводных планктонных сообществ». Хотя я и сам придумал это название, представления о том, что такое структурные особенности сообществ, откровенно говоря, были у меня довольно туманные. Но я надеялся, что найду что-то в литературе, а для этого надо было заняться самообразованием.

И вот долгую зиму первого года в аспирантуре я провел в общем зале Ленинской библиотеки. Никаких поисковых систем в это время не было. И как ни странно, в этом был крупный плюс. Стратегия поиска была элементарной: я заказывал комплекты ведущих гидробиологических журналов и внимательно просматривал их содержание — от самых последних, двигаясь последовательно к более старым. Помимо журналов я изучал тома трудов Международных лимнологических конгрессов. У них было какое-то длинное немецкое название: “Verhandlungen der internationalen Vereinigung für theoretische und angewandte Limnologie...”

Кажется, именно в этом издании мне попалась статья испанского исследователя Рамона Маргалефа. В ней я прочитал неожиданную интерпретацию того, как протекает сукцессия (смена видового состава) в водоеме [3], но самое главное: меня просто захватила идея автора представить пробу фитопланктона как некий текст, в котором отдельные буквы — это аналоги видов, а частоты, с которыми они встречаются, — аналоги относительного обилия разных видов.

Формула Шеннона из теории информации может для такого текста (пробы) дать характеристику, одновременно учитывающую и число видов, и соотношение численности разных видов. Это и был предложенный Маргалефом индекс видового разнообразия, который я вовсю стал использовать в своей работе.

Мой учитель

Петр Петров,
канд. биол. наук, переводчик (г. Тюбинген, Германия)


А.М. Гиляров на балконе музея-квартиры Святослава Рихтера 9 июня 2009 года. Фото П. Петрова

А.М. Гиляров на балконе музея-квартиры Святослава Рихтера 9 июня 2009 года. Фото П. Петрова

В воскресенье 20 октября 2013 года умер А. М. Гиляров, профессор кафедры общей экологии МГУ, один из многих преподавателей, у которых мне довелось учиться, но один из немногих, кого я могу назвать своими учителями. В последние годы мы с А.М. стали почти друзьями, несмотря на 34 года разницы в возрасте. Нас многое объединяло. В прошлом году, когда у А.М. еще не начались по-настоящему серьезные проблемы со здоровьем, он писал мне: «Я тут подумал, что если уйду в мир иной (нет, я пока вовсе не собираюсь, не беспокойтесь!), то Вы сможете написать обо мне, что мы с Вами очень сходным образом относились к множеству всяких разных вещей. И это касается не только политики, церкви, науки, но и искусства. Оба любим Шостаковича, оба преклоняемся перед Рихтером (я теперь еще перед Юдиной), оба любим И. С. Баха и многое другое...»

Я не думал тогда, что мне так скоро придется выполнять это пожелание. Мне кажется, что я до сих пор еще не вполне осознал, что больше никогда не получу письма от А.М., не услышу его голоса по телефону, не пойду с ним на концерт или в пиццерию. Но я спешу написать о нем, причем именно на страницах «Троицкого варианта» — газеты таких, как мы, в которой и сам А.М. неоднократно публиковался.

Иван-чай. Рис. А.М. Гилярова

Иван-чай. Рис. А. М. Гилярова

Не стану останавливаться подробно на политике и церкви. Но процитирую запись, сделанную А.М. в «Живом Журнале» осенью прошлого года: «Вообще-то я на митинги ходил очень давно, во времена перестройки, да и тогда был раза два-три, не больше. Слишком уж я индивидуалист и даже сноб, чтобы быть как все и кричать лозунги вместе со всеми. Не на митинг, а просто для того, чтобы выразить свое возмущение чудовищной несправедливостью, пришел я 17 августа к зданию «хамсуда», когда там зачитывали приговор девушкам из Pussy Riot со ссылками на какие-то относящиеся к средним векам источники». Вовлеченность в политику была для А.М. (и была и остается для меня) чем-то вроде неприятного долга. К церкви А.М. относился без почтения, но уважал достойных священников и не имел ничего против верующих, не страдающих фанатичным креационизмом и нетерпимостью. Сам он верующим не был, и это тоже нас с ним объединяло. Нашей с А.М. общей религией было искусство, особенно музыка, хотя мы и принадлежали с ним к немного разным конфессиям.

Я познакомился с А.М. в 1996 году, будучи студентом третьего курса биологического факультета МГУ, в 557-й аудитории, где он много лет читал зоолого-ботаническому отделению курс экологии. У нас было немало ярких лекторов, но курс А.М. отличала черта, редкая (к сожалению) даже среди курсов лучших наших преподавателей — исключительная актуальность. А.М. неустанно следил за происходящим в науке и постоянно обновлял свои лекции в соответствии с данными новейших исследований. Кроме того, он неизменно излагал материал жизнерадостно, с оттенком юмора или сарказма. Не поручусь за всех слушателей его лекций, но у меня на них всегда поднималось настроение. Вообще жизнерадостность была одной из главных особенностей характера А.М.

Еще одной редкой чертой его лекций был прием, заимствованный им у польского коллеги Мацея Гливича: в конце почти каждой пары А.М. давал студентам небольшое задание, связанное с обсуждаемой темой, а следующую пару начинал с разбора результатов. Тем, кто особенно успешно справлялся с такими заданиями, А.М. в конце курса ставил «отлично» автоматом или принимал экзамен в облегченном виде. Впоследствии я небезуспешно (как мне кажется) применял подобный метод в биологических классах Московской гимназии на Юго-Западе, где я в течение трех лет (2004–2006) вел спецкурс по экологии, основанный, конечно же, на знаниях, почерпнутых мною из курса А.М.

Оз. Круглое на полуострове Киндо (окрестности Беломорской биостанции МГУ). Рис. А.М. Гилярова

Оз. Круглое на полуострове Киндо (окрестности Беломорской биостанции МГУ). Рис. А. М. Гилярова

Именно благодаря успехам, которых мне почему-то удалось добиться при решении таких заданий (вероятно, отчасти за счет того, что я был в восторге от лектора и очень старался вникнуть во всё, что он рассказывал), А.М. и обратил на меня внимание. Впоследствии мы всегда раскланивались с ним, случайно встречаясь на биофаке, и время от времени А.М. рекомендовал мне заинтересовавшие его книги, сообщал о научных новостях, давал почитать новые журналы, говорил об изменениях в своем курсе. Но по-настоящему тесно я стал общаться с А.М. лишь после одного разговора, состоявшегося почти случайно.

Это произошло в 2003 году, когда курс экологии А.М. проходила моя жена Анастасия Еськова. К тому времени А.М. ввел в свой курс необычное дополнение: на последней паре он давал студентам слушать музыку, которая в своем подчиняющемся определенным законам многообразии представлялась ему похожей на жизнь экосистем. (Впоследствии А.М. стал сопровождать проигрывание такой музыки показом репродукций картин, обычно тоже имеющих косвенное отношение к экологии.) И вот моя жена сообщила мне, что А.М. сказал на заключительной паре своего курса, будто природа похожа на музыку Баха и не похожа на музыку Шостаковича. В то время я еще не научился по-настоящему ценить Баха (это произошло позже, во многом под влиянием А.М.), а перед Шостаковичем уже преклонялся. Мне было обидно, что мой самый любимый профессор нелестно (как мне подумалось) отзывается о моем самом любимом композиторе, и вскоре, встретив А.М. на биофаке, я стал выяснять у него, что именно он имел в виду. Оказалось, что А.М. вовсе не хотел обидеть Шостаковича, музыкой которого он тоже восхищается, а хотел лишь отметить сходство баховских полифонических вариаций с процессами, происходящими в живой природе. После этого разговора мы с А.М. стали общаться регулярно и время от времени звать друг друга на концерты.

А.М. внимательно следил за музыкальной жизнью Москвы и часто приглашал своих друзей и студентов на концерты тех исполнителей, которыми он особенно дорожил: Алексея Любимова, Ольги Мартыновой и их учеников и учениц, а также некоторых других музыкантов, «широко известных в узких кругах», но малоизвестных за пределами этих кругов. Благодаря А.М. я побывал на нескольких концертах из числа лучших в моей жизни и научился ценить два самых дорогих для него направления музыки. Первым была камерная (особенно клавесинная) музыка И.С. Баха, его сыновей К.Ф.Э. Баха и И.Х. Баха и их современников и предшественников, вторым — напротив, самая новая музыка классической традиции: произведения Кейджа, Шнитке, Губайдулиной, Мартынова. С Владимиром Ивановичем Мартыновым А.М. был лично знаком, вместе со студентами слушал его лекции на философском факультете МГУ, радовался выходу каждой новой его книги и старался не пропускать концертов, где исполнялась его музыка.

Вот отрывок из последнего письма, которое я (и далеко не я один) получил от А.М. за две с половиной недели до его смерти: «Дорогие друзья, прошу прощения, что так давно не было музыкальной рассылки. Я безумно долго провалялся в больнице, а теперь представляю собой человека с сильно ограниченными возможностями. Сам я не могу куда-либо ходить, но буду стараться вам сообщать об интересных концертах. И такой концерт состоится скоро — 8 октября. Удивительное дело — кажется, впервые Большой зал Консерватории допустил в свои стены ансамбль «Студия новой музыки» и ансамбль ударных Марка Пекарского».

Кот Пыля. Рис. А.М. Гилярова

Кот Пыля. Рис. А.М. Гилярова

К сожалению, я только вечером 8 октября прилетел в Москву из Челябинска и не попал на тот концерт. Зато мне удалось побывать на следующем концерте Пекарского, состоявшемся 17 октября в Рахманиновском зале. Вечером следующего дня я говорил с А.М. по телефону, но забыл сказать ему о вчерашнем концерте. Это был наш последний разговор.

А.М. был не только высокопрофессиональным исследователем и незаурядным лектором, но и замечательным популяризатором науки. Даже в последние месяцы, несмотря на тяжелую болезнь, он находил время не только на работу над учебником биосферной экологии (почти завершенным и подготавливаемым теперь к публикации), но и на одно из своих обычных занятий в эти годы — написание заметок о новостях науки для превосходного научно-популярного сайта «Элементы». В прежние времена А.М. регулярно писал заметки в раздел «Новости науки» журнала «Природа», в редколлегию которого он много лет входил и где не раз публиковал также развернутые научно-популярные статьи и воспоминания об ученых, которых ему довелось знать лично.

А.М. любил путешествовать, особенно по Европе, что тоже сближало нас с ним. Мои европейские путешествия начались в 2007 году, когда А.М. уже давно побывал во многих из тех городов, которые мне еще предстояло посетить. Его советы были для меня незаменимым путеводителем. Процитирую небольшой отрывок из его письма, которое я предусмотрительно распечатал перед своей первой поездкой в Париж: «Из соборов конечно интересен Сент-Шапель, но только если солнце! А иначе витражи не заиграют. По Латинскому кварталу хорошо пройтись, дойти до Музея Естеств. Истории и Жарден де плант... Там всякие великие биологи бродили, а теперь сидят в виде памятников...». Такого рода ориентиры А.М. задавал мне и перед моим посещением Марбурга (где нам обоим довелось прожить некоторое время, хотя и в разные годы), Барселоны, Рима.

Весной прошлого года А.М. осуществил свой давний замысел, совершив почти двухнедельную поездку по городам северной Италии. Он вернулся оттуда очень довольным и в этом году собирался предпринять еще одно подобное путешествие. Очень жаль, что вторую поездку А.М. был вынужден перенести, а затем и вовсе отменить из-за болезни. И всё же меня немного утешает, что хотя бы первая его поездка в те благословенные (как он сам их называл) края состоялась и была успешной. Думаю, А.М. смотрел на это так же.

А.М. многие годы был связан с Беломорской биостанцией МГУ и проводил там немалую часть почти каждого лета. На ББС он не один год устраивал регулярные музыкальные вечера для студентов и всех желающих. Это были совместные прослушивания записей музыкальных произведений (почти всегда необщеизвестных и в прекрасном исполнении), сопровождаемые пояснениями А.М. Он не был музыкантом, но благодаря ему в жизни некоторых людей (моей в том числе) стало больше музыки. По-моему, это далеко не последнее из его достижений.

Любил А.М. и художественную литературу, и без ложной скромности (которая не была ему свойственна) писал мне в одном письме: «...Что касается стихов, то я согласен с Бродским, который заявил, что в разных странах только ОДИН процент людей способны воспринимать поэзию. К счастью (для себя) я вхожу в этот процент». Я не уверен, что это точная оценка и что эта величина действительно постоянна в разных странах, но нисколько не сомневаюсь, что А.М. действительно относился к числу тех немногих, кто по-настоящему умеет ценить стихи.

Изобразительным искусством А.М. тоже очень дорожил, а кроме того, и сам был почти профессионального уровня пейзажистом и анималистом. В последние годы он особенно много рисовал на Белом море. Его рисунки передают дух беломорской природы лучше едва ли не любых фотографий.

Я почему-то не ощущаю, что А.М. больше нет с нами. Наверное, отчасти потому, что с его смертью никуда не делось многое из того, что связывало меня с ним: дорогая нам обоим музыка, его письма и статьи, да и сама живая природа, любовь к которой была для него неотделима от любви к искусству. Я многому научился у А.М. и, быть может, смогу учиться у него и дальше. Написав этот текст, я думаю: как бы Алексей Меркурьевич его оценил? Надеюсь, что ему бы понравилось.

До этого, еще в студенческие годы, мне пришлось заняться самообразованием с сугубо определенной целью: освоить азы экологии для того, чтобы прочесть небольшой цикл лекций школьникам — членам кружка юных биологов при Московском обществе испытателей природы (МОИП). И я взялся за штудирование недавно вышедшей книжки Одума “Fundamentals of Ecology”. Это было второе, 1959 года, самое лучшее издание, так называемый «Зеленый Одум» (в очень приятной на ощупь, светло-зеленого цвета обложке).

Говорят, на нем сформировалось целое поколение американских экологов. И неудивительно: такого компактного, удивительно ясного изложения сути экологии на то время я не встречал. Третье издание, переведенное на русский, получилось громоздким, да и в переводе многое пропало. Читать Одума надо, конечно, по-английски. Слава богу, я тогда уже достаточно знал язык, чтобы с этим справиться.

Наконец, последний этап моего самообразования — это самостоятельное освоение немалого по объему материала, касающегося глобальных, охватывающих всю биосферу циклов основных биогенных элементов — углерода, кислорода, азота, серы и фосфора. Хотя я и давно читал на биофаке курс экологии, я чувствовал, что его слабое место — это слишком краткое изложение раздела про циклы.

Я опирался в основном на последнее издание Одума, но понимал, что этого недостаточно. И вот с 1997 года я стал выписывать журнал Nature. Передо мною открылся целый мир, к сожалению до этого мне почти неизвестный. Удивительным образом в отечественных изданиях даже не воспроизвели опубликованный в 1999 году график изменений в содержании углекислого газа, а также хода температуры за 420 тысяч лет по данным анализа колонок льда с нашей антарктической станции «Восток». Я узнал о недавних важных открытиях в круговороте азота и, наконец, детально разобрался в том, почему именно в Черном море почти вся толща заражена сероводородом.

С некоторого момента мне очень помогло то, что я стал писать новости науки для сайта «Элементы.ру», поддерживаемого фондом «Династия» [4]. Я сам находил работы, казавшиеся мне важными и интересными (среди них много публикаций по глобальным циклам), и писал по возможности популярное их изложение.

Подобным самообразованием я занимаюсь и до сих пор. В заключение хочется подчеркнуть, что вовсе не считаю ту систему университетского образования, через которую прошел, оптимальной. Да нет, она, конечно, никуда не годится. Но мне очевидно, что улучшение системы должно предоставлять студентам гораздо большую свободу в выборе курсов и тем, а также обязательную самостоятельную работу (сочинение) на достаточно широкую тему. Студенты должны научиться работать самостоятельно.

1. Статьи А. М. Гилярова в ТрВ-Наука.
2. А. М. Гиляров. Общение с ним было счастьем. Воспоминания о профессоре Якове Авадьевиче Бирштейне. ТрВ-Наука, №80, 7 июня 2011 года.
3. Речь идет о модели сукцессии рамона Маргалефа, см. Одум Е. 1968. Экология. М., Просвещение, с. 96–98. — Прим. Л. Полищука.
4. Статьи А. М. Гилярова на «Элементах.ру».


Комментарии (2)


 


при поддержке фонда Дмитрия Зимина - Династия