Исход науки из России: есть ли свет в конце туннеля? (окончание)

Михаил Георгиевич Гольдфельд,
доктор химических наук
«Химия и жизнь» №10, 2007

Окончание. Начало

Рис. художника В.Камаева. Изображение: «Химия и жизнь»

Посмотрим теперь, как выглядит эмиграция ученых с российской стороны. В 1985 году к власти пришел Горбачев и началась перестройка. К сожалению, наши реформаторы пренебрегли предупреждением одного из основоположников западного либерализма Джорджа Стюарта Милля: «Всякий раз, когда устойчивость приносится в жертву прогрессу, приносится в жертву и сам прогресс».

Вспоминаю свой визит в Химфизику в 1996 году. Помещения лаборатории и прилегающая местность выглядели как после бомбежки: зимой корпус не отапливался за отсутствием средств, вода замерзла, батареи лопнули, пол вздулся, стены облупились и покрылись плесенью, туалеты, по всей видимости, не чистились с начала перестройки и т. д. Ездил я в тот раз в Москву с американскими коллегами, выступавшими перед учителями химии и студентами. Понадобились объединенные усилия нескольких кафедр химфака, чтобы добыть 150 мл ацетона для демонстрации — реактивов не было нигде. Но общее настроение в тех аудиториях, где наша бригада выступала, было скорее оптимистическим. Это был оптимизм известного рода: хуже быть не может — следовательно, должно стать лучше.

С тех пор прошло больше 10 лет. Российская экономика в последние годы устойчиво росла, пусть даже в основном за счет добывающих секторов, экспорта углеводородного и иного сырья. Повысился уровень жизни, по крайней мере в крупных городах, уменьшилась безработица, взята под контроль инфляция, резко возросли валютные резервы государства. Не будем анализировать все перемены в комплексе, а рассмотрим более узкий вопрос: как изменилось положение в науке? Действуют ли сегодня факторы, заставлявшие ученых искать работу за рубежом?

Что побуждает ученых к эмиграции?

Причины эмиграции общеизвестны. Их можно сгруппировать в две категории: лично-материальные и, условно говоря, «организационные» — отнеся к последним и все инфраструктурные, иерархические, информационные, психологические и иные болезни российской науки.

Материальное положение ученых остается жалким: практически невозможно обеспечить семье достойное существование. Зарплата старшего научного сотрудника, кандидата наук, в институтах Академии наук с мая 2007 года составляет около 600 долларов в месяц. Однако оклад младшего научного сотрудника в 2007–2008 году все еще меньше официального прожиточного минимума трудоспособного населения в Москве. Даже в 2009 году предполагаемая зарплата научного сотрудника не позволит снимать в столице однокомнатную квартиру. Трудно ожидать, что в ближайшие три-четыре года в крупных городах профессия ученого перестанет быть уделом лишь тех немногих, у кого есть независимые от заработной платы источники дохода. (В то же время наиболее сильные исследовательские центры сосредоточены именно в метрополиях с самой высокой стоимостью жизни, таких, как Москва и Петербург.) Ученым приходится работать на стороне или обеспечивать свое существование кратковременными выездами за рубеж в рамках совместных научных проектов, за чем нередко следует участие в более длительных программах и в конечном счете продолжение научной карьеры за рубежом.

Если личные проблемы выживания в некоторых случаях могут быть решены за счет индивидуальных ресурсов, то для материального обеспечения самого научного процесса необходимы весомые инвестиции. Представляется, однако, что все эти материальные проблемы поддаются решению уже сейчас или в обозримом будущем.

Не менее серьезна и другая категория причин научной эмиграции. В России наука не востребована обществом. Стагнирующая индустрия невосприимчива к инновациям. Бизнес не видит немедленной отдачи от науки, а долгосрочные программы непривлекательны вследствие нестабильности политической и правовой системы. На это накладывается отсутствие адекватных механизмов распределения средств, честной конкурентной среды в науке, давление академической бюрократии, феодальные нравы, традиционный непотизм и фаворитизм в академической среде. Хотя формальные барьеры для научного обмена и международных контактов сняты, из-за несовершенства информационного обеспечения, трудностей с визами российские ученые не ощущают себя интегрированными в международное научное сообщество.

Эти проблемы не могут быть решены внутри одного, пусть и крупного ведомства, подобного Академии наук, и не сводятся к деньгам. Они являются неотъемлемой частью общей ситуации в стране. Ученые, обладая профессионально развитым критическим мышлением, менее других склонны верить официозной мифологии, лучше видят преобладающие тенденции развития российского общества и не могут не обращать своих надежд на Запад.

Есть ли признаки улучшения ситуации? Чего, например, можно ожидать от Федеральной целевой программы (ФЦП) развития научных кадров на 2008–2012 годы, подготовленной в Министерства образования и науки? По словам министра А.А. Фурсенко, ФЦП должна завершить переходный период — с момента запуска реформ образования и науки до появления реальных результатов. Предполагается создать устойчивую систему подготовки молодых ученых и стимулировать их закрепление в научной и научно-преподавательской отраслях. Завлекать научные кадры будут разнообразными грантами (в общей сложности их наберется около тысячи). Часть их достанется группам, работающим над «самыми перспективными научными темами». В группы должны входить не только доктора и кандидаты наук, но также аспиранты и студенты. Другие гранты будут разыгрывать вузовские профессора и школьные учителя, разработавшие передовые учебные курсы. Третью группу предназначают «молодым магистрам» и аспирантам. А если они к тому же защитят диссертации раньше срока, то получат трехлетний контракт на работу в госсекторе науки или высшего образования, обещают разработчики ФЦП.

Кто и как, однако, будет выбирать «самые перспективные темы», распределять гранты — как всегда, чиновники от науки? Будет ли обеспечена честная конкуренция, квалифицированная экспертиза? При обсуждении программы в Общественной палате было отмечено, что закладываемых средств — около 2 миллиардов долларов — не хватит ни на зарплаты, способные удержать в науке молодых, ни на достаточные пенсии для пожилых.

Неудивительно, что, по данным того же Минобрнауки, профессию ученого считают привлекательной 9% молодых людей и лишь 3% выпускников вузов идут в науку. Это совсем не мало — в популяции и не может быть большей доли людей, пригодных для занятий наукой. Хуже, что, независимо от отношения к науке, большинство молодежи видит свои перспективы не на родине, а за рубежом. По данным председателя Сибирского отделения академии Николая Добрецова, около 70% студентов Новосибирского университета намерены, получив диплом, уехать за границу. Опрос, проведенный в 2003 году среди выпускников МГУ, показал, что среди студентов, собирающихся посвятить себя научной деятельности, немногим более половины (56%) связывают свое будущее с отечественной наукой. При этом 10% биологов, 11% физиков и 13% химиков за несколько месяцев до окончания вуза уже имеют приглашения на работу за рубежом. Такая же картина была и с молодыми учеными в научных организациях Москвы: в 2003 году выехать за рубеж по профессиональной линии планировали 44% респондентов, в том числе уехать на постоянное место жительства намеревались 7% опрошенных.

В то же время не более 15% из 3200 российских вузов готовят специалистов, квалификация которых удовлетворяет мировым стандартам. К примеру, программы химического образования в США сертифицирует Американское химическое общество. Так вот, не более трех-четырех российских химических факультетов могли бы успешно пройти такую сертификацию, хотя бы из-за отсутствия доступа к научным журналам и современной аппаратуры. (Не говоря уже о том, что российская молодежь сегодня зачастую идет в институты не учиться, а «пережидать» призыв в армию.) Даже действующие в России фирмы бывают вынуждены нанимать инженеров на Западе. Поэтому устроиться за рубежом удастся, видимо, далеко не всем желающим.

Многие молодые исследователи покидают страну не сразу по окончании университета, а после аспирантуры — это позволяет претендовать на позицию постдокторального исследователя, с зарплатой, достаточной для содержания семьи. Однако эта схема работает, только если аспирантская работа выполнена в приличном учреждении, руководитель известен на Западе и по диссертации имеются публикации в западных изданиях. В противном случае при оценке кандидатского диплома специальными организациями (с довольно-таки безграмотным персоналом, по моим впечатлениями, и за существенную плату) кандидатская будет признана эквивалентом магистерской степени, а не доктората.

Профессиональный рост эмигрантов на Западе

Для тех, кто намерен строить свою жизнь за пределами России, стандартный путь после получения российского диплома о высшем образовании проходит через аспирантуру зарубежного университета. При этом надо иметь в виду, что аспирантура по физике, химии, молекулярной биологии и т. д. может длиться не три года, как в России, а пять и более лет — пока не будут получены принятые к публикации результаты. Специальные аспирантские курсы гораздо более многочисленны, больше по объему, а экзамены труднее, чем в России (насколько я помню, 40 лет назад у нас в аспирантуре надо было сдать всего один экзамен по специальности при поступлении и один по программе кандидатского минимума, причем никаких лекционных курсов для аспирантов не было). Аспиранты в западных университетах, конечно, не бедствуют, но если у них есть дети, то жизнь приходится вести более чем скромную. Все же это вполне сносное существование: принимая аспиранта или постдока, университет обеспечивает стипендию и/или зарплату, достаточную для обитания в данной местности, включая расходы на жилье. Никакой надобности работать на стороне, разумеется, не возникает. Впрочем, и возможности, как правило, нет: аспирант — физик, химик или молекулярный биолог — работает в полную силу. Руководитель, тратящий на аспиранта свои гранты, требует полной отдачи, не заинтересован в быстром завершении аспирантуры (опытный работник уйдет, а нового еще надо обучить) и не несет ответственности ни перед кем за успехи своих аспирантов.

Видимо, самое разумное — получить кандидатскую степень в России, но обязательно в учреждении с международным признанием (не формальным, а фактическим), опубликоваться на Западе и затем поступать на постдокторскую позицию в западном университете. (Правда, для дальнейшего карьерного роста именно в академии российский кандидатский диплом даже после стажировки на Западе будет тормозом. Для трудоустройства в индустриальном секторе это уже не столь важно.) Помимо приличной зарплаты, и университеты, и федеральные исследовательские центры, и крупные частные фирмы, открывающие постдокторские позиции, обеспечивают медицинское страхование работника и членов его семьи, а иногда и пенсионные отчисления — в этом случае позиция постдока уже мало отличается от штатной должности, только что без перспектив постоянной занятости. Некоторые организации добавляют еще субсидии на детей. В Интернете и профессиональных журналах можно найти информацию о бенефитах, предоставляемых ученым работодателями (см., например, «Best Places to Work 2007: PostDocs», «The Scientist», April 2007).

Заметим, что за исключением «небожителей» — постоянных профессоров университетов — никакая должность не дает гарантии занятости. В частном секторе, особенно в больших компаниях, не церемонятся: если менеджмент сочтет ваше пребывание в фирме нецелесообразным, то в пятницу вечером вы получите письмо, извещающее вас о том, что фирма более не нуждается в ваших услугах, вы свободны с понедельника и ваш пропуск аннулируется в пятницу по окончании рабочего дня. Испытание не для слабонервных, хотя обычно и смягчается существенным выходным пособием. Один мой знакомый, толковый химик-синтетик на пятом десятке лет, с многочисленными публикациями и американскими патентами, пережив подобное, впал в депрессию и раз и навсегда порвал с наукой — переквалифицировался в федеральные служащие. В академии порядки более цивильные, но и здесь, за исключением профессоров, каждый может в любой момент лишиться работы по множеству причин, например из-за неудачи босса с получением очередного гранта.

Самый широкий рынок труда для научных работников, конечно, в США. Ни в одной другой стране нет такого многообразия научных лабораторий и научно-исследовательских организаций. И пожалуй, нигде нет столь многонациональных научных коллективов. Вспоминаю свое первое впечатление от посещения так называемой Лаборатории реактивного движения (Jet Propulsion Lab), где мне затем довелось работать около четырех лет («так называемой» — поскольку в этом научно-техническом центре Национального агентства космических исследований, которым руководит Калифорнийский технологический институт, сегодня занимаются едва ли не всеми аспектами космоса, кроме собственно реактивного движения). Чуть ли не в первый же день моего пребывания там заходим мы с коллегой, в прошлом также сотрудником Химфизики, во двор одного из корпусов, видим знакомую картину — дымящие дьюары с жидким азотом, — и первый встречный во дворе вступает с нами в разговор по-русски, и мы тут же находим общих знакомых. Впоследствии мне случалось работать в этом учреждении с коллегами из Индии, Китая, Японии, Англии, Турции, Палестины и Бог знает еще откуда — и никаких проблем. Вообще, по характеру работы, служебному климату, отношениям среди сотрудников федеральные лаборатории ближе всего к нашим академическим институтам — порядку, конечно, больше, но все же похожи.

Так зло или благо?

Проблемы научной эмиграции можно рассматривать с разных позиций. Согласно весьма распространенной точке зрения, это чистое бедствие для России. Подсчитываются многомиллиардные убытки, например, социолог Евгений Авдокушин со страниц газеты «Взгляд» утверждает, что «ежегодные прямые потери России можно оценить не менее чем в 3 миллиарда долларов, а суммарные с учетом упущенной выгоды — в 50–60 миллиардов». Но правда состоит в том, что при существующем положении вещей страна абсолютно не способна освоить эти мифические миллиарды.

Праведный гнев государственников направлен прежде всего на самих эмигрантов, обвиняемых в недостатке патриотизма. В лучшем случае обсуждаются меры, нацеленные на удержание специалистов, — хорошо, если поощрительные. Однако в проекте федеральной целевой программы «Научные кадры Российской Федерации», рассчитанной на 2004–2009 годы, предложены и другие способы воздействия: «усилить контроль за реализацией международных договоров о сотрудничестве в области обмена учеными и специалистами», а также «предусмотреть поэтапное введение бесплатного обучения в аспирантуре или докторантуре только в случае обязательной занятости в государственном секторе экономики в течение 5 лет». Напоминает уже подзабытое требование возвращать Советскому государству деньги за образование при выезде за рубеж или обязательную отработку по распределению...

Можно взглянуть на проблемы научной эмиграции иначе—с точки зрения интересов мировой науки, памятуя о словах Чехова: «Национальной науки нет, как нет национальной арифметики». При современных средствах коммуникации действительно не важно, в какой географической точке получены те или иные результаты — они немедленно станут достоянием всего научного сообщества. Поэтому разумно было бы предоставить благоприятные условия для творчества тем сравнительно немногочисленным индивидам, которые могут продвинуть вперед научное знание, создать предпосылки для новых технологий. Профессия ученого не может быть массовой. Разумная норма людей, занятых в науке (включая вспомогательный, технический и административный персонал), по-видимому, не превышает 100 человек из 10 тысяч. Для тех, кто идет в науку, как и для людей других творческих специальностей, профессия должна быть делом жизни, если угодно — страстью, а не способом заработка. В то же время труд ученого должен обеспечивать ему приемлемый уровень жизни. Отсюда вывод: нужно не тормозить искусственно научную миграцию, а создать научной молодежи режим наибольшего благоприятствования для поисков подходящего места работы, как внутри страны, так и за рубежом.

Наконец, можно и должно думать о путях науки с точки зрения национальных интересов России. Тогда «утечка умов» — явление не только неизбежное, но и в высшей степени полезное для России.

Если говорить о поколении, завершившем свое образование в 80-е годы, «умы», оставшиеся в России (за очень редким исключением), либо пропали, прозябая в деградирующих научных учреждениях, либо ушли в другие области деятельности. Моя дочь Анна окончила Химфак МГУ в 1989 году, затем аспирантуру и постдокторат в США. Сейчас она преподает химию в одном из старейших частных четырехлетних колледжей в штате Нью-Йорк, руководит студенческими исследованиями, публикуется, ездит на конференции, но все же считает, что это занятие лучше совмещается с семейной жизнью, чем непрерывная гонка за грантами или жестко регламентированная работа в индустрии. Анна поделилась со мной сведениями о 17 (из 22) своих одногруппников. Что же оказалось? Из оставшихся в России семи человек связь со специальностью сохранили четверо. Двое остались на Химфаке МГУ: одна защитила кандидатскую и занимает небольшой административный пост (секретарь кафедры), другой на кафедре химической энзимологии. Еще один выпускник работает в Черноголовском научном центре, и одна стала учителем химии в Дубне. Остальные утратили связь с профессией, либо выпали из поля зрения — во всяком случае, их имена не удается найти по публикациям последних лет.

Все, кто оказался в Америке (11 человек), прошли через аспирантуру и получили докторскую степень, в том числе в таких престижных университетах, как Йель, университет Джона Хопкинса, университет штата Нью-Йорк, Флоридский университет, университет Южной Калифорнии, трое выехали за границу по окончании аспирантуры химфака, затем прошли постдокторат в США. Из этих 11 человек 10 работают по специальности, в том числе семеро — в крупных химических и фармацевтических фирмах США и Канады, один в Агентстве по контролю фармпрепаратов и продуктов питания (FDA). Еще один выпускник, получив докторат, бросил химию и работает в крупной финансовой структуре на Уолл-стрит. Все работающие по специальности публикуются в научных журналах, подают заявки на патенты, словом, живут активной профессиональной жизнью. Таким образом, почти все «утекшие» за бугор, и в этой небольшой выборке, и в целом, остались в химии, накопили профессиональный опыт и, не утратив своих российских корней, стали органической частью мирового сообщества.

Немаловажно, что большая часть российской научной диаспоры не отделяет себя от русской культуры и детям стремится обеспечить двуязычное воспитание. Многие из этих детей, следуя семейной традиции, становятся высококвалифицированными специалистами, которых от американских и европейских сверстников отличают знание русского языка и интерес к России.

Таким образом, «утекшие мозги» сохранились неплохо — возможно, лучше, чем если бы они остались на родине. И если в России наметится тенденция к улучшению обстановки, то именно эти люди смогут сыграть важную роль в подъеме российской науки. Вообще же опыт многих стран показывает, что эмигранты начинают возвращаться не тогда, когда условия в стране исхода становятся такими же, как в принимающей стране, а намного раньше. Часто бывает достаточно ощущения динамики и свободы.

Вопрос, потеряны ли члены научной диаспоры для России, имеет две стороны: во-первых, готова ли Россия допустить уехавших к активному участию в развитии отечественной науки, во-вторых, в какой мере заинтересованы в таком взаимодействии члены этой диаспоры и в каких формах такое сотрудничество для них приемлемо.

Вернутся ли они?

Захотят ли они когда-нибудь вернуться в Россию насовсем — сомнительно, во всяком случае, сейчас этого почти не наблюдается и в обозримом будущем не предвидится. Цитируя Тютчева (между прочим, был патриот и государственник по убеждениям), «вернувшиеся из-за границы почти так редки и неосязаемы, как выходцы с того света, и, признаюсь, нельзя по совести обвинять тех, кто не возвращается, так как хотелось бы быть в их числе». Уж очень заметно различаются условия жизни и работы в России и на Западе. Кроме того, надо иметь в виду, что у этих людей в прошедшие годы рождались дети, внуки. Дети уже в значительной степени англоязычны, они принадлежат другой культуре, и при всем патриотизме родителей обратный переезд практически нереален.

Тот, кто уехал десять лет назад, скорее всего, уже не вернется. Мне известны лишь отдельные случаи возвращения в Россию кандидатов наук, работавших в США по краткосрочному постдокторскому контракту. Во-первых, найти другую работу не так-то просто, особенно если этому не способствует ваш босс, а во-вторых, в тех немногих случаях, о которых я знаю, возвращающихся ожидала дома не столько научная, сколько неплохо оплачиваемая административная карьера, хотя и связанная с их образованием и квалификацией.

Между прочим, совсем по-другому относятся к этому предмету китайские постдоки. Они едут в Америку, чтобы выполнить серьезное исследование в известном научном центре и опубликовать статьи в престижном журнале. После этого на родине их ожидает высокооплачиваемая работа в хорошо оборудованных научных центрах, квартира и даже кое-какие привилегии в истинно восточном стиле, вроде шофера с машиной. Понятно, что российским специалистам, возвращающимся на родину, ничего подобного не угрожает.

Россия не может, да и не хочет предоставить возвращающимся ученым условия для работы и жизни, сопоставимые с западными. Добавим к этому объяснимое недоверие к действиям и планам российских властей. Так что едва ли многие вернутся в ближайшие годы. Но значит ли это, что они потеряны для российской науки?

Надо иметь в виду, что диаспора может принести в Россию современные знания, навыки, стандарты научной работы, международные связи. Эти люди независимы от группировок внутри России, способны объективно рассматривать состояние российских научных программ. В то же время они владеют русским языком, знают страну, обладают информацией о научных центрах в России, несомненно, следят за развитием исследований в России, поддерживают связи со своими однокурсниками и бывшими коллегами. Они готовы заниматься рецензированием рукописей, экспертной оценкой грантовых проектов (такого рода работа, в том числе безвозмездная, считается на Западе престижной, и от нее не отказываются). Большинство из них охотно принимают на стажировку или в аспирантуру своих младших соотечественников, многие сотрудничают, чаще неформальным образом, с коллегами в России.

Что они сами говорят об этом?

Чтобы составить некоторое представление о настроениях в этой среде, я распространил в феврале 2007 года через Интернет около 500 анкет. Для рассылки по электронным адресам были использованы три базы данных: сведения о выпускниках Высшего химического колледжа РАН, адреса с веб-сайта выпускников Химфака МГУ за рубежом (ныне закрытого) и базу данных выпускников МФТИ за рубежом, насчитывающую более 900 электронных адресов (что само по себе дает представление о масштабах эмиграции специалистов этого профиля). Была использована примерно четверть этого списка.

Я получил 82 заполненные анкеты. Это, конечно, очень малая и довольно специфическая часть интересующей нас популяции. К тому же следует иметь в виду, что откликнулись именно те, кто сохранил интерес к России, а это в известной мере предопределило и характер ответов. Те, у кого такого интереса нет, естественно, проигнорировали мои вопросы.

Среди моих респондентов оказались люди разного возраста, со стажем работы по специальности в России от 0 (выехали студентами) до 30 лет (средний стаж в России 8 лет), и опытом работы за рубежом от 1 до 16 лет (средний стаж работы вне России 12 лет). Примерно 30% респондентов, работая в России, никогда не публиковались на Западе, 60% не выезжали на научные конференции за пределы страны.

По профессиональной принадлежности 70% оказались «химиками»: ввиду малочисленности популяции я включил в это число также и «биологов» — будучи на самом деле биохимиками, молекулярными биологами, они не так уж сильно отличаются от химиков. Остальных я отнес к «физикам», включив сюда и математиков (было всего четыре отклика от собственно математиков), и тех, кто работает в инженерных и компьютерных дисциплинах.

Половина респондентов уехали на Запад с ученой степенью кандидата наук (признанную там как эквивалент PhD), 10% имели докторскую степень, а некоторые и профессорское звание, остальные выехали по окончании университета (института) или даже до формального окончания. Около 40% закончили аспирантуру уже на Западе. Распределение по странам было такое: США — 75%, Германия — 15%, остальные (в порядке убывания) из Канады, Англии, Франции, Италии и Финляндии.

Вероятно, в силу специфики моих контактов две трети ответов поступило от людей, работающих в академических учреждениях — преимущественно больших, так называемых исследовательских университетах с аспирантурой. Многие респонденты занимаются исследованиями в индустриальном секторе (30%), и несколько ответов пришло от тех, кто имеет собственный бизнес, связанный с их профессиональной квалификацией, или занимает руководящие должности в индустрии.

Очевидно, наибольший интерес представляют ответы на вопросы о перспективах возвращения в Россию. Откровенно говоря, я ожидал, что подавляющее большинство ответит отрицательно на этот вопрос — и рад был ошибиться. 40% респондентов ответили, что не рассматривают свою работу на Западе как постоянную и окончательную. Более того, 55% допускают в будущем возможность возвращения, когда и если в России возникнут более благоприятные условия для жизни и профессионального роста.

Некоторые респонденты прислали подробные ответы на последнюю группу вопросов — о преимуществах работы и жизни на Западе и желательных направлениях изменений в России. Иные из них читаются как крик души. Вот один пример: «Российский менеджмент основан на подавлении и оскорблениях... Я покинул Москву около 15 лет назад и, посетив затем свой институт... убедился, что НИЧЕГО не изменилось там за это время: те же «красные» профессора, ставшие за это время великими академиками всех времен и народов, те же оскорбительные разговоры и отношения. Я бы НИКОГДА БОЛЕЕ не стал снова работать с ними!»

Кое-кто из респондентов обращает внимание и на, казалось бы, легко устранимые препятствия. Например, российские учреждения могут не признать докторат, полученный в Массачусетсском технологическом институте. Это несмотря на то, что Россия к 2000 году ратифицировала три европейские (1952, 1953, 1957) и последнюю международную конвенцию (1997) о взаимном признании и эквивалентности документов об образовании (включая и США с 2003 года). Таким образом, вернуться на родину и занять приличную позицию, скажем, в академическом институте, практически невозможно. Исключения лишь подтверждают правило.

Автор признателен М. Барыбину (Лоуренс, Канзас), А. Воронову (Миннеаполис), Е. Зубареву (Хьюстон), Б. Иютину (Бостон), В. Кулькову (Торонто), А. Ларсен (Итака, Нью-Йорк), Д. Писарницкому (Нью-Джерси), В. Полуновскому (Миннеаполис), Н. Рапопорт (Солт-Лэйк-Сити), А. Чумакову (Гренобль, Франция), Р. Эффенди (Хьюстон) и всем остальным, кто откликнулся на мою анкету. Техническую сторону анкетирования обеспечил мой сын Юрий Гольдфельд (Сан-Франциско).

Как сотрудничать?

Один из способов взаимодействия с научной диаспорой — привлечение соотечественников из-за рубежа в качестве независимых экспертов и рецензентов. Их можно было бы приглашать в состав ученых советов научных институтов, в редколлегии российских журналов. При современных средствах коммуникации и транспорта все это технически вполне возможно. Однако требуется добрая воля со стороны российской администрации, в частности руководства научных организаций.

Во всем мире практикуются лекции и семинары ученых, приглашенных из других организаций, часто зарубежных. Не подлежит сомнению, что бывшие российские ученые охотно выступали бы перед коллегами и студентами на родине, и притом по-русски. В конце концов, дорога из Лос-Анджелеса в Корнел занимает не менее восьми часов, и люди охотно едут. Поехали бы и в Россию — на дорогу ушло бы примерно столько же времени и денег, но не очень-то зовут.

Некоторые ученые — выходцы из России продолжают сотрудничать с той научной группой, из которой они вышли, осуществляют соруководство дипломниками и аспирантами, используют свои возможности для проведения экспериментов по совместным программам, публикуются в соавторстве многие годы после того, как прочно обосновались за рубежом. А иногда и продолжают числиться, разумеется без зарплаты, в штате «материнских» институтов. (В первоначальном варианте этого очерка я хотел назвать имена, дать ссылки на публикации и т. д., полагая, что это сделало бы текст более убедительным. Но не получил на это разрешения героев сюжета: слишком велико недоверие к администрации в России.) Даже такая малость, как покупка на Западе необходимого прибора, — все еще проблема, которая зачастую решается именно при помощи бывших коллег за рубежом в обход легальных каналов. То же относится и к патентованию российских изобретений на Западе, продвижению изобретений на западный рынок.

Со всем этим тесно связано явление аутсорсинга. Это, как правило, наем российских научных работников или научных групп западными фирмами на территории России: исследователи не покидают ни страны, ни науки, но фактически работают в интересах науки или индустрии зарубежной. В российских СМИ аутсорсинг обычно рассматривается как еще один способ нанесения ущерба России. Полагаю, что для этого нет никаких оснований. Аутсорсинг есть форма международной кооперации, широко принятая в современном мире. Именно он позволил продержаться на плаву в самое трудное время многим российским химическим лабораториям. (Кстати говоря, исследователи, работая на территории России, платят налоги, тратят зарплату «дома» и таким образом способствуют развитию экономики страны.) Аутсорсинг полезен и тем, что требует работы по высоким западным стандартам и способствует интеграции российской науки в международную кооперацию. Кроме того, ученые, работая по заказу западных фирм и решая прикладные задачи, становятся обладателями ноу-хау, которое они затем могут использовать на благо отечества.

Научные программы в России, инициированные членами российской диаспоры, конечно, существуют. Недавно сообщалось, например, что в Москве начала работать частная лаборатория по проблемам старения, которую возглавил биохимик Евгений Нудлер, профессор Медицинского центра Нью-Йоркского университета. Нудлер защитил кандидатскую в московском Институте молекулярной генетики в 1995 году, затем был постдоком в Нью-Йорке, выполнил несколько ярких работ, быстро занял заметное положение в своей области науки. Осенью 2006 года Нудлер получил грант на 2,5 миллиона долларов от Национальных институтов здоровья. Этим грантом награждаются ученые «с исключительным творческим потенциалом и достижениями, работающие в самых актуальных направлениях биомедицинских исследований». После этого Нудлер и организовал в Москве лабораторию молекулярных механизмов старения (Geron Lab). Фонд поддержки науки «Династия» Дмитрия Зимина предоставил ему для этой цели грант в размере 250 тысяч долларов в год по программе, рассчитанной на четыре года. Нудлер так пояснил свои мотивы: «В Америке я многого достиг. И теперь хочу помочь России, где родился, учился, где у меня осталось много друзей». Месячная зарплата рядовых сотрудников лаборатории — около 500 долларов, ведущих — 1000. Это намного больше, чем получают отечественные ученые, но намного меньше, чем такие же специалисты на Западе.

Пример сотрудничества совсем другого характера — создание некоммерческих веб-сайтов, как общенаучных (scientific.ru), так и по отдельным научным направлениям (molbiol.ru, neuroscience.ru и др.).

По всей вероятности, было бы целесообразно выработать государственную политику в отношении научной диаспоры. Но главное, конечно, не столько административные инициативы, сколько выявление и исключение искусственных барьеров, таких, как непризнание в России ученых степеней, присуждаемых за рубежом, упрощение режима так называемой регистрации, упрощение финансовой отчетности и т. д.

Самые дальновидные администраторы пытаются организовать в своих институтах взаимодействие с бывшими сотрудниками, работающими за рубежом. С 2001 года действует программа «Плюс Диаспора» в Институте теоретической и экспериментальной биофизики (ИТЭБ) Пущинского научного центра. С 1987 по 2002 год из Пущина уехало свыше 500 научных сотрудников. Многие из них сегодня занимают независимые позиции в зарубежных университетах и фирмах. Идея была проста: попытаться объединить остающихся в институте сотрудников с соотечественниками за рубежом, создать своего рода «исследовательский институт без границ». ИТЭБе был составлен справочник с указанием страны и места работы, основных публикаций последних лет, занимаемой позиции и электронных адресов каждого из представителей отечественной диаспоры. Кроме того, были введены статусы: «иностранный сотрудник», «иностранный член общеинститутского семинара», «иностранный член ученого совета», «почетный профессор». В заключение отметим, что задачи, которые сейчас обсуждаются в связи с «утечкой умов», могут быть решены, только если есть ответ на главный вопрос: каким путем пойдет Россия дальше и нужно ли будет этому государству развитие науки? Наука, особенно фундаментальная, дает отдачу в перспективе, средства же на ее поддержку нужны сегодня (а вернее — вчера). Если государство имеет продуманную стратегию национального строительства, то оно будет искать и находить способы для такой поддержки. Если же нет, то исход молодых умов неизбежен и даже желателен: за пределами России они будут жить в нормальных условиях, сохранят научный потенциал, и в конце концов достижения научно-технического прогресса вернутся в Россию с Запада, как уже не раз бывало в истории.

Статья М. Г. Гольдфельда «Исход науки из России: есть ли свет в конце тоннеля?» полностью была опубликована в «Российском химическом журнале» (2007, № 3). С комментарием к ней выступил Г. В. Эрлих, ответственный секретарь журнала (и автор материала о Н. Ф. Федорове, помещенного в этом же номере «Химии и жизни»). Редакция журнала «Химия и жизнь» решила представить читателям и его аргументы.

Никто нам не поможет, кроме нас самих

В начале два небольших замечания, чтобы сразу расставить все точки над i. Первое: я с величайшим уважением отношусь к Михаилу Георгиевичу Гольдфельду, блестящему ученому и человеку высочайшей культуры. Но все мы невольно меряем жизнь по себе и своему ближайшему окружению. Понять же ситуацию в России, глядя из США, как мне представляется, невозможно. Второе: я не являюсь убежденным противником научной эмиграции, более того, в первой половине 90-х поддерживал такое решение моих коллег и друзей. Я против любых мер искусственного сдерживания научной эмиграции. Но признавая за индивидом право на свободный выбор, я оставляю себе право относиться к явлению в целом как к трагедии для России, не катастрофе, но трагедии.

Нельзя не согласиться с тем, что «причины эмиграции общеизвестны. Их можно сгруппировать в две категории: лично-материальные и, условно говоря, «организационные» — отнеся к последним и все инфраструктурные, иерархические, информационные, психологические и иные болезни российской науки». Сознательно или невольно М. Г. Гольдфельд перенес центр тяжести на вторую группу. Количественные оценки здесь вряд ли возможно получить, для этого нужны абсолютно честные ответы большого числа респондентов, а советские люди (все мы родом из СССР) как-то стесняются выставлять вперед материальные мотивы, предпочитая высокоидейные побуждения: продолжение начатых исследований, повышение профессионального уровня, желание заниматься наукой и только наукой. Истинно идейных немало, они были и в СССР, вырывались всеми правдами и неправдами на Запад. С началом перестройки их поток многократно увеличился за счет «праведных» способов. Но большинством, смею утверждать, двигали материальные соображения (ни грана осуждения, простая констатация).

Итак, почему уезжают, понятно. Обратимся к тому, что привлекает ученых на Западе: «разумная и ясная организация исследований, отсутствие «второсортной» науки; адекватная квалификации оплата труда, ясные перспективы развития карьеры, значительная свобода выбора практически на любом этапе».

У «свободы выбора» есть и оборотная сторона. Этот выбор зачастую оказывается вынужденным: многие меняют места работы не потому, что им этого хочется, а потому что они поставлены перед необходимостью. Но ведь жизнь по принципу «перекати-поле» по душе далеко не всем. Есть люди и даже целые народы, для которых привычный круг общения, друзья, дом, родители или родительские могилы важнее прибавки к жалованью или символического подъема по карьерной лестнице. Это просто другая шкала жизненных ценностей.

Теперь обратимся к тезисам об оплате труда и перспективах развития карьеры. Как следует из слов самого М. Г. Гольдфельда, успешная карьера — это пост штатного профессора или заведующего лабораторией. Таких — единицы. Бывших российских профессоров и заведующих лабораториями среди уехавших как минимум на порядок, если не на два, больше. Все они опустились на одну или две ступени, и подавляющее большинство не достигнет прежнего статуса. Кроме того, хотя в Америке и нет второсортной науки, но уж точно есть второсортные и даже третьесортные университеты. Так вот, попасть в лучшие американские университеты (например, Лиги Плюща), равно как и в исследовательские подразделения крупных компаний, практически невозможно, трудно даже в приличные и средние.

О каком повышении профессионального уровня может при этом идти речь? Да хорошо, если не деградируют! Байками о том, кого приходится учить и чем заниматься, забит Интернет, а уж сколько на кухне порассказали вернувшиеся!.. Но некоторым везет, они попадают в приличные места, продолжая начатые в России исследования, и что же? «Хотя материальное положение ученых, выезжающих за рубеж в зрелом возрасте, на пике исследовательской активности, улучшается, переезд нередко приводит к снижению научной продуктивности».

Еще один момент, который, как мне кажется, сознательно заретуширован — проблема социальной и психологической адаптации к жизни на Западе. На самом деле случаи возвращения «по причинам эмоционального или личного характера» далеко не единичны. По моим собственным оценкам, подтвержденным мнением коллег, доля вернувшихся из-за проблем с адаптацией составляет около 50%. Бросают все и возвращаются, потому что нет больше сил, потому что раздражает абсолютно все — работа, ее разумная и ясная организация, подчеркнуто вежливые начальники, политкорректные коллеги, даже ни в чем не повинные обыватели, как они едят, как и о чем говорят, как скалят зубы!.. Возможно, это ностальгия, атавистическая болезнь, чуждая вступившему в век глобализации миру.

Описанную категорию граждан М. Г. Гольдфельд просто не принимает во внимание, иначе он не ставил бы вопрос: «Вернутся ли они?» И дает на него ответ: нет, не вернутся. Согласны. Некоторые мои знакомые, пересидевшие на Западе кризисные 90-е и захотевшие вернуться, обнаружили, что не могут это сделать из-за детей. Тех же, кто уехал сразу после окончания университета или аспирантуры и проработал на Западе лет 10–15, мысли о возвращении обычно вообще не посещают.

М. Г. Гольдфельд несколько раз повторяет, в том числе ссылаясь на данные собственного опроса, что многие эмигранты «допускают в будущем возможность возвращения, когда и если в России возникнут более благоприятные возможности для жизни и профессионального роста». Сформулируем более четко: когда и если уровень жизни и условия для занятия наукой будут такими же, как на Западе. Даже не такими же, а на пару процентов получше. Условия эти, к нашему глубочайшему сожалению, недостижимы.

«В поколении, завершившем свое образование в 80-е годы, «умы», оставшиеся в России, за очень редким исключением, либо пропали, прозябая в деградирующих научных учреждениях, либо ушли в другие области деятельности... Не более 3–4 российских химических факультетов могли бы успешно пройти сертификацию <в Американском химическом обществе>» (вероятно, имеются в виду Московский, Санкт-Петербургский, Новосибирский и Казанский университеты, а как же химфаки университетов в Ростове, Иркутске, Уфе и многие другие?). Однако российские ученые по-прежнему востребованы на Западе. Как такое может быть?! Очень просто: «мозги», оставшиеся в России, не пропали, они работают, они задарма (во всех смыслах) готовят специалистов для мировой науки.

Да, российские ученые стояли, а молодые специалисты и сейчас стоят перед тяжелым выбором. Обеспечить достойный уровень жизни себе и семье, занимаясь наукой в России, в общем случае затруднительно. Приходится чем-то жертвовать из триады «благосостояние — работа по специальности — Родина». Чем жертвовать, зависит от человека, тут вступает в силу право свободного выбора.

Одна из главных бед отечественной науки, непосредственно вытекающая из описанного выше вынужденного выбора, — вымывание из науки среднего поколения. М. Г. Гольдфельд почему-то оценивает это как положительное явление: «Если бы возможности исхода за рубеж не было, вся эта масса людей, теперь уже средних лет, блокировала бы все вакансии и закрыла бы путь в науку молодежи. Сейчас среднее поколение вымыто из научной среды. По мере того как «деды» сходят со сцены, открываются привлекательные вакансии для молодых...». Не совсем понятно, почему «привлекательные» вакансии не привлекают людей среднего поколения. Меня также нисколько не восхищает то, что «люди, не достигшие 30 лет, становятся заведующими лабораториями». Они могут быть прекрасными учеными, но организационный и жизненный опыт приходит с годами, а без этого опыта невозможно руководить работой коллектива.

Далее, М. Г. Гольдфельд сетует по поводу планов российского правительства «предусмотреть поэтапное введение бесплатного обучения в аспирантуре или докторантуре только в случае обязательной занятости в государственном секторе экономики в течение 5 лет». Напоминает уже подзабытое требование возвращать Советскому государству деньги за образование при выезде за рубеж или обязательную отработку по распределению». Следует заметить, что наше правительство во всех сферах деятельности если что и копирует, то отнюдь не советские образцы, а западные, причем не самые лучшие. Вот и о введении платного обучения заговорили, ссылаясь на передовой западный опыт. Тогда как российская общественность единодушна в требовании сохранения бесплатного обучения в государственных образовательных учреждениях на всех стадиях: Америка, «страна равных возможностей», где обучение очень даже платное, нам не указ. Что же до других западных стран, например, Германии, где обучение в вузах бесплатно, то там тоже существует механизм последующей компенсации стоимости обучения. Так что а) ничего нового, б) ничего ужасного. Если государство затратило средства на подготовку специалиста, оно должно получить за это компенсацию. На наш взгляд, это справедливо (основополагающее русское слово).

Одно из главных пугал в статье М. Г. Гольдфельда — фигура администратора. На самом деле не все российские научные администраторы плохи, а некоторые так и хороши. Сумели удержать свои институты на плаву в кошмарные 90-е, ныне же некоторые научные центры функционируют не хуже, а даже лучше, чем в советские времена, притом что их государственное финансирование смехотворно по американским меркам. М. Г. Гольдфельд добром помянул Институт теоретической и экспериментальной биофизики в Пущино, можно привести и другие примеры: Институт катализа РАН (Новосибирск), Институт молекулярной биологии РАН (Москва), Институт общей и неорганической химии РАН (Москва), МГУ... Как показывает опыт, ключевую роль в успешном функционировании этих институтов играет именно администрация или, если угодно, менеджмент. Сколько в России примеров того, как два института, учреждения или предприятия, 10 лет назад находившиеся в одинаковом положении, сегодня представляют разительный контраст.

Работать надо, вот и весь секрет. Не плакаться, не стенать, а работать, засучив рукава. Никто не создаст нам «более благоприятных условий», кроме нас самих. И ведь создадим. Не впервой!

Генрих Эрлих


12
Показать комментарии (12)
Свернуть комментарии (12)

  • sgs  | 28.10.2007 | 17:52 Ответить
    Прочитав статью М. Г. Гольдфельда и комментарий Г.Эрлиха не могу, не добавить несколько замечаний, сформированных под впечатлением многолетних собственных наблюдений над отношением к науке как самих научных работников, научных администраторов в институтах, в Миннауке, Госдуме и прочем. Сводятся эти замечания к следующим выводам:
     Наука в России, как фундаментальная, так и прикладная не нужна никому кроме самих научных работников, еще она нужна администраторам от науки, как средним так и высшим, как способ относительно безбедного существования;
     Что делать с наукой в России, как, вкладывая в нее долгосрочные ивестиции, получать от нее новые технологии и использовать их для получения прямых и косвенных доходов государства. Это болезнь старая, она существовала в России до 1917 года и после, существует и сейчас, только сейчас болезнь находится на последней стадии;
     Воспроизводство научной деятельности в России, то есть приход способных молодых сотрудников в научную деятельность и обновление оборудования, имеет отрицательную производную. Причин несколько: падение уровня школьного образования (эта причина не сегодняшняя, она начала явно проявляться еще в середине 70-х), отъезд наиболее способных молодых людей из страны (известно высказывание Б.В. Раушенбаха, о том , что Физтех производит научных сотрудников для других стран), падение уровня образования в Вузах (во всех, без исключения, в чем существенную отрицательную роль оказали проводившиеся и проводящиеся реформы, как в среднем, так и высшем образовании), разительная разница в заработных платах между чиновниками всех рангов, работающими в научных учреждениях, и научными сотрудниками, недостаточное финансирование научной деятельности внутри страны, перетекание средств на финансирование работ вне ее, падение уровня руководства наукой (вспоминается высказывание академика Вавилова в послевоенное время: 'Середняк пошел в науку.', в настоящее время он пришел к руководству в ней, во всяком случае на среднем уровне), присвоение идей и работ, выполненных научными сотрудниками, научными администраторами (это было всегда, но в последние десять лет приняло массовый характер, особенно с уходом из активной научной деятельности старшего поколения), откат научным чиновникам до 50% средств, выделяемых по научным грантам (что делает невозможным выполнение большинства научных работ, особенно пионерских), менеджерский подход в управлении наукой, правовое бесправие научных сотрудников...

    Можно перечислять еще и другие причины, но пожалуй и этих достаточно. За пятнадцать лет сменилось много правительств в России, но в науке, по прежнему выполняется высказывание первого министра науки России Салтыкова: 'Перспективны те научные работы, которые востребованы на Западе', сделанное еще в январе 1992 г. И дело не в своеобразии науки в России. Наука одинакова во все мире, а в своеобразии подхода к научным исследованиям, широта образования ученых СССР, что утрачивается в России, и, что чрезвычайно важно при исследованиях в междисциплинарных областях.

    С.Г. Стеценко
    Ответить
    • igorkri > sgs | 29.10.2007 | 16:08 Ответить
      Эта статья (http://lebed.com/2003/art3208.htm) была написана 4 года назад.
      Ответить
      • sgs > igorkri | 29.10.2007 | 19:53 Ответить
        Ситуация с тех пор, за 4 года, только ухудшилась, несмотря на большие вложения в некоторые избранные центры и институты и будет ухудшаться далее, так как старшее поколение физически уходит не передав свои знания (теоретические и методические) следующему поколению. Это означает, что накопленный предыдущим поколением опыт мы выбрасываем. Россия всегда этим отличалась и, к сожалению, ничегоне изменилось, страна и народ не накапливают материальные и духовные ценности, навыки, квалификацию и т.д., западные страны построив относительно богатую экономику могут купить все это, но они не только покупают, но и накапливают, а мы купить не можем, бедны, но и не накапливаем. Написанный мной комментарий относится к двадцатипятилетнему периоду, приблизительно с 1982-83гг по настоящее время.
        СГС
        Ответить
  • Alaska  | 10.11.2007 | 05:40 Ответить
    повторю здесь свой комментарий к 1-й части:

    1. Автор прекрасно отдает себе отчет, что таким вот образом "сыпя соль на рану" он НЕ помогает России справиться с проблемой. А только агитирует еще оставшихся некрепких духом "научных работников" уезжать. Общество потребления все меряет только деньгами.

    2. Почему автор НЕ помогает хотя бы финансово своему родному институту - хоть бы годовой подпиской на зарубежный журнал или совместными публикациями в западных научных журналах? Стенания про разваливающиеся институтские корпуса уже задолбали за 10 лет! Что автор КОНКРЕТНО сделал чтобы помочь?

    3. Надо четко разделять систему образования в СССР (когда автор учился и накапливал опыт, который потом конвертировал успешно на западе) и на западе.
    Например, сравните мир запада и мир, который был ДО прихода власти денег в Россию (т.е. до перестройки):

    Оплата жилья - 1000-2000 долларов в месяц на Западе (5-10 рублей в СССР).
    Цена обучения музыке - от 30 долларов за один час (бесплатно).
    Билет в оперу - от 100 долларов (1 рубль 50 копеек).
    Билет в кино - 10 долларов (50 копеек).
    Проезд по платному (и обычно единственному) шоссе - 5-10 долларов (бесплатно).
    Проезд в автобусе - 2-3 доллара (5 копеек).
    Буханка хлеба, литр молока, килограмм картошки - по 1 доллару (14, 22 и 6 копеек).
    Очки - от 200 долларов (5-10 рублей).
    Медицинская страховка на семью, без зубной - до 850 долларов в месяц (бесплатно).
    Визит к зубному врачу - от 500 долларов (бесплатно).
    Зубной протез - от 3000 долларов (бесплатно).
    Самый простой антибиотик - 40 долларов (40 копеек).
    Путёвка на отдых - от 2000 долларов (90 рублей).
    Образование в ВУЗе - от 40 000 долларов за 5 лет (стипендия 3000 рублей за пять лет).

    Может эти цифры не в тему, но мне неприятна такая черная неблагодарность автора, получившего прекраное образование и НИЧЕГО не далеющего чтобы помочь своей Родине (хотя, кто знает где у него родина)

    А насчет исхода ученых - Россия в 20-30-ые годы 20 века имела еще более худшие условия и ничего - создала лучшую в мире науку и систему мышления. Сейчас в науке ситуация СИЛЬНО изменилась к лучшему по сравнению с 90-ми и даже началом 2000-х годов. Наконец, после десятилетия стагнации, пошла молодежь! Причем в очень трудные специальности математики, физики, химии, микробиологии, и т.д. И эта молодежь уже не хочет уезжать - и так попутешествовали по Европам...

    Так что оставьте этот плач в пользу неясно кого!

    А проблемы конечно есть! Но их нельзя все сразу решить за 1-2 года - после 20 лет деградации и сознательного развала. Но ничего - справимся! Не впервой!
    Ответить
    • borag > Alaska | 10.11.2007 | 23:56 Ответить
      Спасибо. Согласен, справимся. За счет усилий тех, кто остался. А уехавшим спасибо за добрые намерения оказать посильную помощь оставшимся. Но расчитывать на нее, я думаю, особенно не приходится. Конечно, если чего-нибудь там обсудить или посоветовать, особенно в новых направлениях, то это всегда пожалуйста, ведь мы дети одной культуры и всегда поймем друг друга.
      Ответить
    • fozgen > Alaska | 12.11.2007 | 15:20 Ответить
      1. Любая, даже самая конструктивная критика некоторыми может восприниваться как "соль на рану".
      2. Но комментс. С маленькой ремаркой, что деньги на подписку можно было бы просить лет десять назад, когда страна была нищей, но сегодня это просто смешно.
      3. У Вас удивительно "советское" видение "Запада" уживается с удивительно розовыми поспоминаниями советского времени (особенно бесплатные зубные протезы позабавили).
      Ответить
  • lisek  | 15.11.2007 | 04:51 Ответить
    С пролетарской точки зрения перманентный экспорт Россией за рубеж "белого дерева", т.е. учёных, есть естественная и благородная функция в рамках международного разделения труда. Поскольку взамен столпотворения учёных, которых, с лёгкой.. э-э.. руки генерала мороза, в России всегда больше, чем полноценных рабочих, мы рано или поздно получаем живые технологии.

    Мне кажется, отправлять учёных в тёплые заморские края с хроническим дефицитом мозгов (и человечности вообще) много благоразумнее, чем трамбовать в баржи и засорять ими фарватеры великих и полноводных российских рек.
    :)
    С вашего позволения, небольшой околоастрологический прогноз:
    сегодня наиболее медлительные планеты-гиганты Солнечной системы - Нептун и Уран имеют приблизительно те же самые гелиоцентрические координаты, что и в эпоху царевны Софьи. В ту младопетровскую эпоху население постепенно перестало нищать и вымирать и, соответственно, стало проявлять растущий неподдельный интерес к науке, что мы и наблюдаем сегодня последние несколько лет. Думается, ближайшие десятки лет поток учёных из России будет уменьшаться, а навстречу ему зародится и будет нарастать поток учёных Запада. Причём, это, в основном, будут не "возвращенцы", а головастые мутанты коренного населения Запада, бегущие в выходящую из смуты "перестройки" Россию из душной интеллектуальной атмосферы субтропиков.

    Мне представляется, что под воздействием технологического прогресса начнут происходить два противоположных процесса: Россия начнёт уподобляться Западу, сохраняя какое-то время при этом атмосферу внутренней свободы и полёта мысли. Запад же будет всё более тормозиться растущей социальной нестабильностью и медленным откатом к средневеково-мусульманскому менталитету. Уже сегодня Запад перестал (?) блистать фундаментальными открытиями (Ньютон, Фарадей...), а завтра всё живое и мыслящее постарается убраться оттуда - пусть даже в берлогу белого медведя
    Ответить
  • СГС  | 17.11.2007 | 17:36 Ответить
    Прочитав все комментарии, хочется добавить следующее: никто уже не стенает по поводу пустых корпусов и т.д., хотя бы по той причине, что стенать уже бесполезно, это сбывшееся (если вспомнить А. Грина).
    проблемы науки многогранны. Это и отсутствие умных рук и голов рабочего и технического персонала, и проблема возникшей "научной" буржуазии, которая уже давно приватизировала и продолжает приватизировать интеллектуальную собственность, и проблема инноваций ("которые никому не нужны" - это не мое высказавание, человека, который много лет занимается внедреним ииноваций), и проблема образования школьного и высшего (занимаясь преподаванием вижу как експоненциально падает уровень школьного образования студентов вузов в области естественных наук, достаточно посмотреть на уровень задач Ломоносовских олимпиад в МГУ 20 лет назад и сейчас), и проблемы потери междисцплинарной образованности (опять же не мое высказывание, а очень информированного ученого), что всегда отличало российских и советских ученых (настоящих ученых, а не функционеров), и наметившаяся проблема менеджеризма в науке (грамотный менеджер все расставит по своим местам, но ведь наука не бизнес проект, особенно фундаментальная), и многолетние высказывания влиятельных людей, что "в России не надо заниматься фундаментальной наукой" (сам слышал 15 лет назад и слышу сейчас), и "лысенковщина" в разных областях науки (хотя Лысенко был прав когда утвержал, наследственный аппарат содержится не только в зародышевых клетках, но и соматических, парадокс, но чтобы доказать это потребовались гигантские усилия в классической генетике и молекулярной биологии), и т.д. А что сделало СССР великой державой, приблизительно за 20 лет? Наличие большого количество высокообразованных людей, получивших образование в России (до 1917 г.) или учившихся у них, работавших и за совесть и за страх (не предлагаю возвращать последнее, сам натерпелся).
    Все это "не стенания", а реальная ситуация, по моему мнению. Научившись изображать профессионала профессионалом не станешь, так же как не станешь профессионалом фигуристом, выигрывающего спортивные соревнования, участвуя в программе "Ледниковый период" (или им подобных). Сколько не повторяй - нанотехнологии, они не появятся если реально не использовать квалификацию того небольшого количества ученых реально могущих работать в области нанотехнологий (правда можно всю науку обозвать нанотехнологией?).
    Я вижу положительные тенденции в отношении к науке, по сравнению с началом 90-х годов, но не вижу признаков появления положительной производной в развитии науки, она по прежнему отрицательна.
    Теперь, что касается насыщения нашей науки западными да и восточными и южными мозгами. Мне кажется, что это маниловщина, до сих пор мы насыщаемся неквалифицированными рабочими руками. Демографическое давление и другие факторы вталкивают к нам не лучших предтавителей других государств, рас, культур. Если и поедут к нам чужие мозги, то только в последнюю очередь, после всех других. Но будет ли это Россия?
    СГС
    P.S. Прошу прощения за присутствие ошибок, проверять было некогда.
    Ответить
  • PsyhTest  | 10.12.2007 | 13:24 Ответить
    Не могу не прокомментировать комментарий Г.В. Эрлиха.

    "Истинно идейных немало, они были и в СССР, вырывались всеми правдами и неправдами на Запад. С началом перестройки их поток многократно увеличился за счет праведных способов. Но большинством, смею утверждать, двигали материальные соображения (ни грана осуждения, простая констатация)."

    Голословное утверждение. Если поставить себе целью заработать как можно больше денег, то в России ее можно достичь быстрее, чем на западе. Один мой знакомый инвестиционный банкир, получивший степень бакалавра в Кембридже и проработавший три года в Deutsche Bank, в прошлом году перебрался в Москву на в два раза большую зарплату (а сейчас, уверен, получает куда больше). Девушка, в прошлом году закончившая географический факультет МГУ, за год работы в московском офисе канадской инженерной компании купила себе иномарку. По ее словам, ей предлагали перебраться в лондонский офис той же компании, но на зарплату в два (а с учетом налогов и в три) раза меньшую. Она не согласилась.

    И это лишь два примера. Возможно, не слишком показательных, так как не относятся к "научной молодежи". Но хочется надеяться, что "научная молодежь" не менее смекалиста и энергична и, при желании, могла бы добиться в материальном плане не меньшего.

    Г.В. Эрлих передергивает М.Г Гольдфельда по поводу того, когда эмигранты начнут возвращаться в Россию: "Сформулируем более четко: когда и если уровень жизни и условия для занятия наукой будут такими же, как на Западе. Даже не такими же, а на пару процентов получше." М.Г. Гольдфельд же ясно указывает: "Вообще же опыт многих стран показывает, что эмигранты начинают возвращаться не тогда, когда условия в стране исхода становятся такими же, как в принимающей стране, а намного раньше. Часто бывает достаточно ощущения динамики и свободы." Очень верно подмечено. И с тем, и с другим в России, к сожалению, дела обстоят неважно.

    "Если государство затратило средства на подготовку специалиста, оно должно получить за это компенсацию. На наш взгляд, это справедливо (основополагающее русское слово)."
    Ох. После распада СССР у моих бабушки (кандидат сельскохозяйственных наук) и дедушки (ведущий инженер) на книжках было больше 25 тысяч рублей, заработанных непосильным, адским трудом (дедушка умер год спустя, в возрасте всего лишь 62 лет). Догадайтесь, удалось ли им сохранить из этих денег хоть копейку? Это справедливо?! Я считаю, что за те деньги, если бы их удалось сохранить и преумножить, я вполне мог бы получить образование в одном из ведущих университетов мира. Более высокого уровня, замечу, и без необходимости отработки.

    Вот в чем я с Г.В. Эрлихом согласен, так это в том, что над исправлением недостатков надо работать. Так ведь и М.Г. Гольдфельд же этого не отрицает! Более того, приводит примеры вполне успешной работы в этом направлении. Один пример Евгения Нудлера чего стоит!
    Ответить
  • Kuziming  | 23.01.2008 | 23:30 Ответить
    Цитирую :
    1. Автор прекрасно отдает себе отчет, что таким вот образом "сыпя соль на рану" он НЕ помогает России справиться с проблемой. А только агитирует еще оставшихся некрепких духом "научных работников" уезжать. Общество потребления все меряет только деньгами.
    - Отвечаю:
    "Помогать" здесь не уместно. Россия проблему не решает, не осознает, не замечает. Какая помощь? Кому? Ее никто не просит!
    Цитирую :
    2. Почему автор НЕ помогает хотя бы финансово своему родному институту - хоть бы годовой подпиской на зарубежный журнал или совместными публикациями в западных научных журналах? Стенания про разваливающиеся институтские корпуса уже задолбали за 10 лет! Что автор КОНКРЕТНО сделал чтобы помочь?
    Отвечаю:
    "Не мечите бисер"! В стране большие объемы финансов, золото-валютный резерв, не сравнимый с доходами автора, решающего проблемы личного выживания в чужой стране. "Нельзя быть большим католиком, чем Папа Римский".
    Цитирую :

    3. Надо четко разделять систему образования в СССР (когда автор учился и накапливал опыт, который потом конвертировал успешно на западе) и на западе.
    Отвечаю:
    В СССР была неплохая система образования. Она худо-бедно работала. Но идиоты-управленцы были глухи к переменам, игнорировали развитие, технологическую революцию. Не было связи между талантом и личной карьерой.
    Сейчас социальная лестница законсервирована теми управленцами, которые пришли к власти в начале 90-х. Это самая серьезная угроза не только науке. Когда талант не может подняться в иерархии, структура разваливается. Мы уже видели это на примере СССР.
    Ответить
  • yuiia  | 16.06.2008 | 20:00 Ответить
    Очень рада, что Михаил Гольфельд, несмотря на "изшившие с возрастом амбиции" сохранил прекрасную стилистику, светлые ум и тонкий юмор. Всегда Вами восхищалась.
    Ответить
  • Abbatt  | 29.06.2008 | 20:34 Ответить
    Я - аспирант одного из Пущинских институтов, наверное, через год-два тоже защищу кандидатскую диссертацию и встану перед проблемой выбора: остаться или уехать зарубеж. Поэтому мне вполне знакома ситуация, описанная М.Г.Гольдфельдом. Написано точно, прямо и адекватно. Я вижу то же самое. И кроме того описано красиво.
    Рецензия же Г. Эрлиха, на мой взгляд, достаточно недальновидная и однобокая. По его словам получается какой-то полный бред. То ли учёные у нас в России не работают, то ли нужно жить в дер**е и быть патриотом. Это выше моего понимания.
    Алексей.
    Ответить
Написать комментарий
Элементы

© 2005-2017 «Элементы»