Ирина Левонтина

«О чем речь». Главы из книги

Пустое «вы» сердечным «ты»

Шестого июня 2010 года я случайно наткнулась на какую-то телепередачу, участники которой говорили, естественно, о Пушкине. Общий пафос, как водится, состоял в том, что культура, мол, гибнет (почему-то принято, что так считать интеллигентно). В этой связи кто-то из участников рассказал забавную историю времен празднования 200-летнего юбилея Пушкина. В ходе празднеств где-то там, я не запомнила где, лежала книга для почетных гостей, в которой какой-то чиновник прочувствованно записал: «Александр Сергеевич, мы с тобой!» Конечно, участники передачи всласть, как теперь говорят, оттоптались по поводу «партийного» сочетания «ты» и отчества и вообще того, что было в голове у чиновника и с какого бодуна он это писал. Особенно хотелось бы знать, где бедолага собрался быть с Пушкиным: то ли на Парнасе, то ли в лучшем мире. Что же до «ты», то тут все сложнее.

Распределение между ты и вы в современном русском языке лингвисты неоднократно описывали. В частности, статья «Ты» есть в легендарном ТКСе — «Толково-комбинаторном словаре», который составлялся блестящей командой лингвистов во второй половине 60-х — первой половине 70-х годов, но так никогда и не был издан в СССР. Это, впрочем, отдельная история. Написана статья «Ты», кстати, отцами-основателями ТКСа — И. А. Мельчуком и А. К. Жолковским, и можно себе представить, как развлеклись авторы, описывая это слово при помощи мощного аппарата лексических функций. Ну там, «посредством ритуального выпивания алкогольного напитка IncepOperb». Это в смысле «пить на брудершафт». В статье перечислены случаи, когда в литературном русском языке употребляется ты. Понятное дело, между близкими родственниками (сейчас уже трудно найти архаическую семью, где дети обращаются к родителям на вы). Вне семьи — между людьми близкого возраста при тесных личных отношениях. Между детьми и при обращении к детям. Это тоже ясно. Ну а дальше интереснее. Ты используется при обращении к Богу («Господи, мой Боже, зеленоглазый мой... Дай же ты всем понемногу...»). Конечно, никто не скажет: «Господи, простите и помилуйте меня». Ты употребляется по отношению к разного рода фиктивным собеседникам: животным («Буренушка ты моя!»), предметам и всевозможным объектам и сущностям («Ты один мне поддержка и опора... русский язык»; «Свет мой, зеркальце, скажи...»; «Родина, тебе я славу пою»; «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»; «Сердце, тебе не хочется покоя»), к покойникам («Спи спокойно, дорогой Петр Иванович»), к великим людям («Пушкин! тайную свободу / Пели мы вослед тебе! / Дай нам руку в непогоду, / Помоги в немой борьбе»). Вообще при мысленном диалоге с человеком часто мы не обращаемся к нему на вы, как обратились бы лично. Слушая политика по телевизору, даже самый церемонный человек может воскликнуть: «Что ж ты, гад, врешь и даже не краснеешь!»

Это только на первый взгляд может показаться, что список случаев, когда используется местоимение ты, имеет довольно произвольный характер. На самом деле всё это семантически детерминировано. Система ты — вы устроена так. Обращение на вы маркировано и указывает на определенное социальное соотношение между говорящими. Поэтому на ты обращаются не только к тому, с кем находятся в иных, более близких, отношениях, но и к тому, кто вообще вне социальной иерархии (Бог, Муза, душа, покойник, животное, вещь и т. д.). Так что Пушкин был для того чиновника сразу и дорогой покойник, и великий человек, и памятник. Конечно, в сочетании с отчеством смешно получилось. Вот Маяковский говорил на вы: «Александр Сергеевич, разрешите представиться». И далее: «Я люблю вас, но живого, а не мумию». Вот как к живому вежливо и обратился. А тот хотел как к божеству, а вышло наоборот. Да еще в товарищи набился. «С тобой», мол...

Зато через пару дней после дня рождения Пушкина виртуозное владение личными местоимениями продемонстрировал тогдашний премьер-министр Путин. В одном из интервью он рассказал о том, какие у них теплые отношения с президентом Медведевым.

Я так же, как прежде, не считаю зазорным снять трубку и сказать ему: «Слушай, давай согласуем, давай посоветуемся». Да и тот нет-нет, да и позвонит: «Знаете, надо переговорить, давайте подумаем, такая проблема, хотел бы услышать ваше мнение».

И Государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами. Впрочем, о чем это я. И такая еще приятная симметрия: в первом случае для надежности три раза единственное число («слушай», «давай», «давай»), а во втором — те же три раза множественное («знаете», «давайте», «ваше мнение»). Надо заметить, что общение на ты или на вы — это вопрос личного выбора, и тут все может быть очень по-разному. С одной стороны, «пустое „вы“ сердечным „ты“», но с другой — «Зачем мы перешли на „ты“? За это нам и перепало...» Но вот асимметричная ситуация, когда один тыкает, а другой выкает — это вещь очень специфическая.

Кстати, интересно, что русский глагол тыкать указывает на несколько неуместное поведение — как, впрочем, и выкать. Естественно: «Не надо мне тыкать!», но странно: «Могу я вам тыкать?» Этим он отличается от аналогичного немецкого глагола duzen (от du — «ты»), который вполне возможен в такой фразе.

Так вот. Асимметричное обращение, когда из двоих взрослых людей первый называет второго на вы, а второй первого — на ты, нейтрально в основном, если один человек знал другого еще ребенком, сам будучи уже при этом взрослым. Обращаться к ребенку на ты было для взрослого естественно, а потом так и повелось, даже когда ребенок вырос. Переход на вы — вообще странная процедура, ничего обратного брудершафту в нашей культуре вроде бы нет. А чтобы и второй перешел на ты, тоже не всегда есть основания. Мы обращаемся на ты к повзрослевшим друзьям детей, которые с нами на вы. Ну а нам по-прежнему тыкают бывшие учителя, с которыми мы, естественно, обычно по-прежнему на вы, даже если со временем разница в возрасте стала пренебрежимо малой. Ну, может, еще священники и врачи бывают склонны к одностороннему тыканью. Если же начальник тыкает подчиненным, хотя узнал их уже взрослыми, притом никоим образом не ожидая от них ответного панибратства, — то это типичное начальственное хамство.

Так о чем же нам хотел сообщить премьер своим рассказом, в котором как бы невзначай шесть раз упомянул, как они с Медведевым друг к другу обращаются? Ну, наверно, о том, что знал президента чуть не с пеленок. Что это для других он Президент, а для него, Путина, — по-прежнему меньшой брат. И уж конечно, об «обмолвясь» тут не может быть и речи. Ну, в смысле пушкинского «Пустое „вы“ сердечным „ты“ / Она, обмолвясь, заменила...».

Заместительница

Моя в то время девятилетняя дочь спросила, что значит: «И будет карточка пылиться / На полке пожелтевших книг» из песни «На поле танки грохотали». Это мне напомнило, как заинтригован был знакомый иностранный профессор, увидевший в Москве надпись «Замена элементов питания». Я его разочаровала, объяснив, что речь всего лишь о батарейках в часах. Дочке я, естественно, сказала, что карточка — это фотография (как теперь говорят, фотка). Конечно, сразу напомнила:

Видишь — карточка помята,

В лыжных курточках щенята —
смерти ни одной
из песни Д. Сухарева «Альма-матер» (не знаю, кстати, почему через дефис, но так традиционно пишут по-русски). Разумеется, продекламировала и пастернаковское «Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет» («Заместительница»). Да что там, моя питерская тетя до сих пор иногда называет фотографии карточками.

Дочь была совершенно удовлетворена, но сама я продолжала думать над словом карточка. Дело в том, что карточка, в принципе, — это прямоугольный кусочек картона (сейчас иногда не картона, а пластика), который что-то такое фиксирует, подтверждает, удостоверяет. Действительно, некоторым образом заместительница. Не мудрено, что со временем меняются те объекты, на которые это слово указывает. Вспоминается наблюдение В. Шендеровича:

Знаки времени

На дне рождения моей шестилетней дочери, в 1992 году, чинно беседовали два ее кавалера — сын журналиста и сын бизнесмена.
— У тебя есть визитная карточка? — поинтересовался сын журналиста.

— Только кредитная, — не переставая жевать, ответил сын бизнесмена.
И правда — раньше снимались на карточку, а теперь снимают с карточки. Визитные карточки, впрочем, это у Бунина, теперь их чаще называют визитками, а раньше-то визиткой называли вид полуфрака, кафтанчика, сюртука. Именно и только такое значение представлено в словарях В. И. Даля и Д. Н. Ушакова. Сейчас визитками называют еще маленькие сумочки, обычно мужские (они же борсетки, они же... лучше умолчим). Но не будем отвлекаться.

Слово карточка есть еще у Пушкина (да и раньше есть, еще в XVIII веке), причем сразу в двух значениях — и как визитная карточка, и как уменьшительно-ласкательное по отношению к игральной карте. Вообще в текстах XIX века слово карточка в подавляющем большинстве случаев относится либо к визитной карточке, либо — уже позже — к фотографии (в составе сочетания фотографическая карточка или просто — карточка):

Хорошо еще, что сегодня в четырнадцати домах не было хозяек у себя, я оставила карточки, а в восьми домах приняли — надо было тащиться на лестницу! — со вздохом прибавила она (И. А. Гончаров. Май месяц в Петербурге, 1891).
Она встала и, сняв шляпу, взяла на столике альбом, в котором были фотографические карточки сына в других возрастах. Она хотела сличить карточки и стала вынимать их из альбома. Она вынула их все. Оставалась одна, последняя, лучшая карточка. Он в белой рубашке сидел верхом на стуле, хмурился глазами и улыбался ртом. Это было самое особенное, лучшее его выражение (Л. Н. Толстой. Анна Каренина, 1878).
Впрочем, например, у Чехова, помимо карточек фотографических и визитных, есть и много карточек, связанных с переписью населения:
Для переписи я пользовался карточками, которые были напечатаны для меня в типографии при полицейском управлении. <...> Я записывал только наличных членов семьи; если мне говорили, что старший сын уехал во Владивосток на заработки, а второй служит в селении Рыковском в работниках, то я первого не записывал вовсе, а второго заносил на карточку в месте его жительства. <...> У меня отмечено на карточках немало мастеров, без которых не обойтись в городе: столяры, обойщики, ювелиры, часовые мастера, портные и т. п. (А. П. Чехов. Остров Сахалин, 1895).
Боюсь, что с тех пор ситуация с переписью изрядно ухудшилась.

Двадцатый век знает и множество других карточек: и хлебные, и почтовые, и учетные, и пр. Любопытно вот что. В словаре Ушакова (1-й том вышел в 1935 году) значения даются в таком порядке: 1. Фотографический снимок; 2. Визитка в современном смысле; 3. Удостоверение (членская карточка); 4. Здесь процитирую: «Бланк с отрезными купонами для получения служебных пайков, нормированных продуктов и товаров (нов. офиц.)» (продовольственная карточка, сахар по карточкам); 5. Меню (это значение было и в XIX веке, потом пропало. Есть, впрочем, карта вин); 6. Картонный прямоугольник — каталожная, библиотечная карточка (когда мы начинали работать над синонимическим словарем, а было это четверть века назад, компьютеров у нас еще не было, и мы собирали примеры, выписывая их на карточки); 7. Игральная карта.

В современном словаре под редакцией Кузнецова — примерно то же, только в другом порядке, начиная с каталожной. Конечно, в новых словарях должны быть всякие банковские, кредитные, дебетовые, скидочные, бонусные и прочие карточки. Тут еще интересно, что в современном языке все эти карточки все чаще называются картами. Это результат типичного для нынешней ситуации повторного заимствования: платежное средство называют картой, потому что есть английское слово card, хотя по значению больше подходило бы русское карточка. И социальная карта официально называется именно картой, и в объявлениях пишут: «Кредитные карты временно не принимаются», хотя спрашиваем мы часто: «Карточкой можно заплатить?»

Что до словаря Кузнецова, забавно только, что там есть «автобусная, трамвайная карточка (месячный билет для проезда в общественном транспорте)». Конечно, словарь же питерский. В Москве слова карточка в этом значении не знали, а говорили проездной или проездной билет (в транспорте объявляли: «Проездные и единые билеты предъявляйте окружающим вас пассажирам»). Нынешние электронные картонки официально называются билетами, хотя устно их могут называть и карточками.

Вообще слово билет имеет похожий смысл и во многих контекстах конкурирует с карточкой. Я, кстати, вспомнила, фрагмент из «Войны и мира», где княжна Марья обсуждает с мужем воспитание детей:

«...Когда я вечером дала ему билетец, он опять жалостно расплакался, целуя меня. С ним все можно сделать нежностью».
— Что такое билетец? — спросил Николай.

— Я начала давать старшим по вечерам записочки, как они вели себя.
Мне в детстве еще казалось странным употребление здесь слова билетец (признаться, педагогический прием казался странным тоже, но это ладно).

Билет и карточка конкурируют и в значении «удостоверение, мандат». Я тут посмотрела знаменитый Safire’s Political Dictionary. Умерший несколько лет назад Уильям Сэфайр много лет вел еженедельную колонку On Language в New York Times Magazine. Из этих колонок и составился его политический словарь. Так вот, там, в частности, фигурирует выражение card-carrying — первоначально, в 30-е годы, о коммунистах — чтобы отличить настоящего ярого и рьяного коммуниста от попутчиков и сочувствующих, — а потом и о республиканцах и прочих. Я подумала, что card-carrying Communist надо, пожалуй, переводить как «коммунист с партбилетом».

О душе подумать

Открыв родную газету «Троицкий вариант» от 13 сентября 2011 года (№ 87), я едва не заплакала от умиления. Заметка называлась: «Антибактериальный секрет защищает личинок». В ней, в частности, говорилось: «Чтобы обеспечить появляющихся на свет личинок пищей, могильщики отыскивают трупы птиц или мелких млекопитающих и откладывают поблизости яйца».

Речь идет о существующем в грамматике современного русского языка различии между существительными одушевленными и неодушевленными. Неодушевленными называются существительные, у которых винительный падеж множественного числа совпадает с именительным, а одушевленными — те, у которых он совпадает с родительным. Например, «вижу столы» — «как стоят столы», но «вижу тараканов», «как нет тараканов». У существительных второго склонения мужского рода то же соотношение и в единственном числе: «вижу стол» — «как стоит стол», но «вижу таракана», «как нет таракана». Кстати, даже несклоняемые существительные различаются по одушевленности: если «вижу эти киви» — это про фрукты, а если «вижу этих киви» — так это уж про птичек. Казалось бы, в чем тут проблема: стол неживой, ну, он и грамматически неодушевленный, а таракан живой — соответственно и одушевленный. В большинстве случаев это так и есть, но не всегда. Есть несколько групп неодушевленных существительных, которые обозначают живые существа — и наоборот. Как известно, слова покойник и мертвец одушевленные: действительно, ведь «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца», а не «мертвец». А вот слово труп неодушевленное — притащили труп, а не трупа. Оно и понятно, ведь мертвец или покойник — это умерший человек, а труп — только мертвое тело. Король в картах и в шахматах одушевленный, а туз в картах — одушевленный в единственном числе, но не во множественном: «сдал туза», но «сдал тузы», а не «тузов». Мы говорим «сел на пень», но «ненавижу этого пня» — как и «этих мочалок», и «этих старых грибов», но «недолюбливаю этот ходячий мозг» и никак не «этого ходячего мозга».

«Цыпленок жареный, цыпленок пареный» в современном языке одушевленный, но вот у Вяземского читаем о человеке, который все делает не так: «Он рябчик ложкой ест, он суп хлебает вилкой...» «Ест рябчик» — а сейчас мы бы сказали «ест рябчика». Интересно, как у них было с мехом — пока не попадались подходящие примеры. Я имею в виду, что слова типа хорек, песец сейчас употребляются как одушевленные, даже если обозначают мех: «поднялись цены на песца и хорька», а не «на песец и хорек».

А с рыбами и вовсе сплошные проблемы: «ел килек» или «ел кильки»? Еще хуже с креветками, устрицами, омарами, улитками и прочей нечистью. Вроде бы едят скорее устрицы, а не устриц, но скорее улиток, а не улитки. Независимо от степени живости в момент съедения. Вирусы, бактерии и микробы тоже относятся к таким трудным словам, и, например, в грамматическом словаре А. А. Зализняка все три слова по признаку одушевленности охарактеризованы по-разному (только неодушевленное вирус, одушевленное или неодушевленное с разными предпочтениями бактерия и микроб). В рекламе одного средства против тараканов говорится, что оно «уничтожает не только тараканов, но и бактерий, которых они переносят». В рекламе одного моющего средства — что оно уничтожает все известные микробы. И вирусы, и бактерии, и микробы в общих словарях определяются как микроорганизмы. А вот поди ж ты — мера одушевленности разная. Конечно, вирус неодушевленный, сказал мне Зализняк. Вирус — это же яд! Действительно, латинское virus означает «яд». Но, между прочим, в том же номере «ТрВ», с которого я начала, есть биологическая статья Елены Наймарк «Биологические факты, которые следует знать современному человеку, претендующему именоваться Homo sapiens». Один из фактов таков: «Все живое состоит из клеток. Кроме вирусов, которых обычно не считают живыми». Заметим, что которых, а не которые — то есть вирус здесь одушевленное существительное. Закрадывается подозрение, что сам-то автор все же не вполне согласен, что вирусы неживые.

Надо сказать, что до последнего времени словари вообще мало внимания обращали на одушевленность. А ведь на самом деле этот вопрос не всегда легко решается, и слов, с которыми не всё понятно, не так уж мало. Вечные проблемы со словами типа субъект, прототип, персонаж и подобными. «Указать на прототип» или «на прототипа»? «Создать персонаж» или «персонажа»? А вот из передачи о фальшивых поп-звездах: «Мы разоблачили всех клонов!» При этом говорят «создать клон овечки», а не «создать клона овечки». Но все-таки, наверно, невозможно сказать: «Мы разоблачили всех копий». Есть и другие группы существительных, у которых проблемы с одушевленностью. Плохо дело с куклами, манекенами и пр. Кстати, современные игрушки разной степени антропоморфности — это настоящий полигон для категории одушевленности. С каждой новой игрушкой говорящие должны отдельно решать: купили ребенку покемоны или покемонов? Ребенок потерял новый бакуган или нового бакугана? А тут еще мода на зомби и привидений — или привидения... Про это тоже хоть отдельное исследование проводи. Кстати, моя дочь в 6-м классе проводила небольшое исследование именно про призраков с бакугагнами — анкетировала одноклассников.

Сейчас можно часто услышать, как автолюбители употребляют названия машин как одушевленные существительные: ну там, взял джипа, разбил бумера, подрезал мерса. Кстати, недавно, после крушения самолета ЯК-42, специалисты в своих комментариях называли его все время яковлевым — естественно, в качестве одушевленного существительного. В свою очередь, в польском языке одушевленными в последнее время часто оказываются обозначения разных гаджетов («купил айфона» и т. п.).

А особенно в русском языке трогательно с алкогольными напитками — когда о них говорят так: «Только успел одного коньяка взять, так с работы позвонили», «...Потому все пьют разное — кто сухаря, кто бормотуху из бракованной краски, а кто и водочку из обрезной доски, — потому что все настроены на разную заправку горючим» (И. Адамацкий. Утешитель, 1983).

Мне вспоминается одна история. Существительное плод в значении ребенок в норме всё равно остается неодушевленным. Помните, у Пушкина: «И царицу и приплод / Тайно бросить в бездну вод». Конечно не приплода. Но я помню, как врач в женской консультации убеждала беременных регулярно являться на прием. В качестве аргумента она рассказывала историю о женщине, которая относилась к своей беременности недостаточно ответственно. «И она потеряла своего плода», — заключила врач назидательно. Видимо, у нее просто язык не повернулся обозначить ребенка неодушевленным существительным, и никакая грамматика ей была не указ.

Так вот, вернемся к личинкам. Словари обычно подают личинки как неодушевленные:

Стадия развития некоторых животных организмов (червей, насекомых, рыб и т. п.), на которой организм уже освободился
 от зародышевых оболочек, но отличается по виду и строению 
от окончательно сформировавшегося животного; животный организм на этой стадии. Личинки майского жука. Уничтожать личинки насекомых-вредителей.
Как мы видим, винительный здесь совпал с именительным. У Зализняка допускается и одушевленность, и неодушевленность. В речи тоже по-разному, но чаще личинка используется как неодушевленное существительное:
Но смерть к нам всего ближе, ближе даже, чем воздух, она откладывает личинки в поры нашей кожи, и мы, в сущности, сражаемся с жизнью на ее территории (И. Полянская. Прохождение тени, 1996).
Специальной суспензией опрыскивают хлопчатник, сады, а порошком зелени обрабатывают водоемы, чтобы уничтожить личинки малярийного комара (Из писем в редакцию // Химия и жизнь. 1970).
Мы, правда, не знаем, сколько лет будет действовать такая маленькая доза: чтобы уничтожить личинки на три года вперед, понадобилось 700–1000 г на гектар (Л. Тимофеева. Можно ли искоренить гнус? // Химия и жизнь. 1969).

Но есть и одушевленные употребления:
Обнаружив личинок в норах, Латышев, естественно, предположил, что хозяева нор и есть те постоянные носители инфекции, которых он искал целых два года (Ю. Дубровский. Компас эпидемиолога // Химия и жизнь. 1967).
Здесь, как и в примере, с которого я начала, личинки — это такие как бы существа. Вспоминаю, как один знакомый биолог, когда при нем кто-то попробовал сырое тесто, сказал с отвращением: «Как можно есть живых дрожжей!» Так что тут все дело во взгляде на вещи. 



1
Показать комментарии (1)
Свернуть комментарии (1)

  • SysAdam  | 27.06.2016 | 17:50 Ответить
    Вяземский ел не птицу "рябчик", а такую часть туши коровы (или свиньи), которая называется рябчик.
    Если интересно, поищите такое
    ""Рябчики" тушеные с овощами (говядина)"

    Ну, и в целом, что еще можно сказать про гуманитарный склад мысли автора. :)

    Говорящий если что-то в данный момент одушевляет, скажет так,а нет, по другому. Просто дополнительные краски в речь.
    Ответить
Написать комментарий
Элементы

© 2005-2017 «Элементы»